Меню
Назад » » »

Глава десятая. В западне

58 просмотров

Шагаю звериной тропой. Слева в скалистых берегах ворчит Реканда. Справа спокойная, ласковая с виду марь. За нею Ямбуй. К подножью его подступает болото.

День тёплый, мягкий. Взлетела пара кряковых уток, всплеснула воду и унесла на крыльях в тишину предупреждающий крик. Иду по кромкам болот. На поводке неохотно плетётся Загря. Не пропускаю ни одного следа, но попадаются только звериные, старые и свежие. Человеческих следов не видно.

Глаза быстро устают от напряжения, утомляет однообразие. В ушах комариный гул. Горцам — а я родился на Кавказе — на открытом пространстве со скудным пейзажем обычно становится не по себе.

Радует только осень — в тайге это самое красивое время года.

На тёмно-зелёном фоне лесов, на бледно-жёлтом ягельном по­ле пылают осинники ярко-красным багряным огнём. Они сливаются, охватывают пожарами огромные пространства и очаровывают удивительным сочетанием красок. Ни одному художнику, наверное, не удалось передать эти тончайшие тона переходов из одного цвета в другой. Их можно только видеть. А сколько хорошей, светлой грусти приносит с собою осень!

С этими мыслями я незаметно всё ближе и ближе подхожу к подножью Ямбуя. Под ногами зелёный ковёр вековых мхов. Местами забредаю в корявые дебри перелесков. Шагаю через сгнивший, трухлявый валежник порушенных временем деревьев. Шлёпаю по травянистым болотам. Пересекаю края замшелых отрогов и шумливые ручейки, сбегающие с гольца.

Кругом только мхи да разноцветные лишайники — жёлтые, зелёные, красные, серебристые. Здесь нет и клочка земли, лишённого растительности, даже камни, скатывающиеся с гор, за несколько лет обрастают мхом — всё же это обиженная природой страна.

Чем ближе, тем грознее кажется Ямбуй. Исполинские зубчатые скалы опоясывают его разрозненными рядами. Высокие, чёрные, они, как древние крепости, защищают Ямбуй от холодных северных ветров и сами рушатся под гнётом неумолимого времени.

Продвигаюсь вдоль подножья. Всё тут слишком однообразно: скалы, узкие ложбины и волнистые гребни начинаются почти у самой вершины гольца и внизу неожиданно обрываются тёмными утёсами. На них сторожевыми маяками торчат одинокие, голые от старости, сучковатые лиственницы.

Иногда я взбираюсь на утёсы. С них видно всё как на ладони. За марью, укрывшись среди мерзлотных бугров, бирюзовые озёра. В вечерней дрёме перелесков темнеют болота, а дальше тайга, изуродованная, жалкая, на муки поселившаяся тут, на зыбкой глинистой почве. Необозримые дали лежат в мёртвом молчании, в вековом забытьи. Здесь всё нетронуто с первобытных времён.

Солнце клонится к щербатому горизонту. Дня остаётся мало, пора возвращаться. Но впереди показался мысок. С него, кажется, будет видно не только равнину, но и северный склон Ямбуя. Это соблазняет меня.

Из-за Ямбуя на равнину угрожающе надвигаются мрачные тучи. Я даже не заметил, когда они появились. Над головою толчется мошкара — непременно к дождю. Скорее бы добраться до мыска, и на этом придётся закончить день.

Иду по широкому просвету перелеска, пробираюсь по ернику. По пути открываются голубые чаши озёр, ровные, спокойные, окаймленные вечнозёленым троелистом. На зеркальной глади воды — чудесные кувшинки, раскрывающие навстречу теплу свои бледно-жёлтые восковые лепестки. Эти цветы кажутся неизвестно как попавшими сюда пришельцами из сказочного мира.

Передо мною гладкое поле, прикрытое тёмно-зелёными мхами. Ни деревца, ни кочки. На нём никаких следов. Звери, видно, обходят его стороною. Легко и мягко ступаю по влажному мху, как по пружинному матрасу, и вдруг спохватываюсь — да ведь это же зыбун! Бросаюсь назад, но зыбкий моховой покров неожиданно рвётся под ногами.

Меня начинает засасывать тяжёлая глинистая жижа. Делаю рывок, другой — ещё глубже вязну, погружаясь в холодную, липкую пучину. Падаю грудью на мох, разбрасываю руки, стараюсь создать большую площадь сопротивления.

Начинаю постепенно без резких движений высвобождать ноги из сапог. Потом кое-как, с большими предосторожностями, достаю из зыбуна сапоги, вместе с пудовой тяжестью прилипшей к ним глины.

Проделываю всё это лежа, и на четвереньках, вместе с Загрей, добираемся до края тёмно - зелёных предательских мхов.

Не могу простить себе эту оплошность! Пройди я ещё немного дальше, где растительный покров, прикрывающий жижу, тоньше, пожалуй, и не выбрался бы. Какую хитрую западню устроила природа для ротозеев!

Вот и разгадка Ямбуя. Сомнений не остается, тут, в зыбунах, бесследно погибли эвенки и наши товарищи. Можно поворачивать назад, снимать лагерь и возвращаться к аэродрому. Но мысль о том, что Елизар, возможно, ещё борется где-то с зыбуном, ждёт помощи, удерживает меня от такого решения.

Выхожу на чуть заметную звериную тропку, снова иду вперёд.

В вышине, на фоне не прикрытого тучами неба, замечаю двух каких-то хищников. Почти не шевеля крыльями, они описывают круги над склонами Ямбуя, оглядывая с высоты местность.

«Они — то наверняка знают, где Елизар», — подумал я, наблюдая за ними. И точно в подтверждение, сверху донёсся гортанный крик: «Кек — кек!.. Кек!..» — напоминающий отдаленный лай.

Я остановился. Одна из птиц стремительно пошла на спуск. Отбросив назад сильно согнутые крылья, она зловеще прочертила небосклон, исчезла за лиственницами. Беркут!

Вскоре оттуда, где исчезла птица, послышалось какое-то странное бормотание. Я впервые слышу этот звук и не знаю, что означает он на языке хищников. Не упал ли беркут на мертвого Елизара? Но беркут питается только свежей, живой дичью!

Тучи захватили полнеба. В их молчании таится что-то грозное. Вот и ветер пронёсся ураганом над тайгой. Сумрак спустился над равниной. На далёком озере кричат чайки.

На глаза попадаются только следы сохатых и северных оленей, места их кормёжек, помёт. Видимо, с весны, после постройки геодезического знака на Ямбуе, сюда не заходили люди. Точно какой-то магнит тянет меня вперёд. И всё кажется: вот сейчас, за очередным мыском, наткнусь на след Елизара или увижу дымок его костра.

Нет-нет да и гляну на Загрю. Собака спокойна — значит, поблизости нет ни человека, ни зверя, иначе она не оставалась бы безучастной.

Небо всё больше затягивалось чернотою мятежных туч, и по нему торопливо проплывала разрозненная стая кроншнепов. На озёрах, предчувствуя непогоду, стихали птичьи распри и крики. В берёзовом перелеске жалобно посвистывал рябчик. Чёрные цапли месили длинными ногами илистые берега…

На мыске, у крайнего болота я остановился. Дальше идти не было смысла, и вот-вот накроет дождь. Пора перекусить и возвращаться на табор. Ещё раз внимательно осматриваю мрачные склоны Ямбуя, строя догадки. Допустим, Елизар с вершины гольца спустился к озёрам подстрелить на ужин уток. Но тогда непременно остались бы его следы. Я всё время шёл по кромке мхов, по отмелям болот, по влажной почве, где следы хорошо видны.

Нет, он не спустился с гольца на равнину.

Из глубины гор налетел ветер, запели дупляные лиственницы, лес зашумел, и далеко по равнине пронёсся гул.

За мыском виден северо-восточный склон Ямбуя, врезающийся в густую высокоствольную тайгу. Туда Елизар тем более не пойдёт, нечего ему там делать!

Развожу костерок из стланикового сушняка.

Дрова горят жарко. Надеваю на толстый ерниковый прут кусок копчёнки, пристраиваю его к огню.

За вершиной Ямбуя ярким светом моргнула гроза. Земля вздрогнула. Костёр, распавшись на угли, затухал. Надо торопиться в обратный путь. Я разрезал лепёшку, заложил в середину горячее, пахнущее дымком мясо, и только поднёс его ко рту, как какой-то еле уловимый звук долетел до моего слуха со стороны болота, и передо мной возникло чудовище… Я так и замер с открытым ртом. Ловлю всполошившегося Загрю, прижимаю к земле, а сам прирос спиною к лиственнице. Готов поверить, что это страшилище из преисподней, разбуженное грохотом неба.

Не шевелюсь, жду, что будет дальше. Вот оно качнулось в одну, в другую сторону, приподнялось, вытащило из тины поочередно ноги, шагнуло и снова утонуло в податливом болоте. С его несоразмерно больших рогов свисали длинные лоскуты.

Чудовище слегка повернулось в сторону, и по мягкому овалу спины я узнал сокжоя — дикого оленя, обитателя заболоченных равнин. Его огромные, до уродства вздыбленные рога были увешаны шмотками только что отставшей кожи. Она свисала ему на глаза, на морду, и с первого взгляда ни за что было не узнать, что это за зверь. Не дай бог повстречаться с ним на болоте, да ещё в грозовую ночь! Тут уж или поверишь в злого духа, или с тобою случится что-нибудь похуже!

Я стал затаённо наблюдать с пригорка за сокжоем.

Зверь брёл по болоту, то и дело утопая по брюхо. Шагал он бесшумно, как по перине, и до того же медленно и равнодушно, будто спал на ходу.

Что затуманило звериную голову, откуда у него такая беспечность? Не остановится, чтобы осмотреться, не прислушается, головы не поднимет, идёт как будто бесцельно, куда несут его ноги.

Он жирен, и осенняя шуба на нём так и лоснится. «Ах, если бы ты, зверюга, знал, какой ты роскошный экземпляр для музея! Как опасно забывать об осторожности! Что стоит мне сейчас убить тебя?!»

Представляю его на постаменте, с откинутыми назад рожищами, вытянутой вперёд и немного приподнятой кверху мордой, ре­вущим. Схватить карабин, приложить к плечу — дело секундное. Но сейчас не до охоты. Убьёшь, да пока освежуешь, да вытащишь из болота — пройдёт ночь, устанешь и завтра никуда не сможешь пойти. «Нет уж, живи, да считай, что тебе повезло!»

Над головою снова загрохотало небо. Молния, ломаясь и падая, больно жалила землю. Равнина содрогнулась от долго не прекращающихся разрядов. Над озером взметнулись птицы. На склоне горы кудахтал перепуганный куропат. Только сокжой оставался равнодушным к разгневанному небу. Спокойным шагом он мерил кромку болот и вскоре скрылся в разлохмаченной ветром тайге.

Засунув в карман недоеденную лепёшку, я схватил рюкзак и карабин. Окинул быстрым взглядом небо: угольная чернота поглотила горы, накрыла болота, и сквозь неё слабо маячила вершина Ямбуя. Нагорье как будто приподнялось, ушло на запад к ещё светлому простору горизонта.

Ветер уносит тревожный крик чайки. Со склонов гольца доносится какой-то шум; вначале он напоминает то обвал в далеких горах, то ураган. Но вот все шумы сливаются в один нарастающий гул. Всё ближе, всё яснее. Кажется, будто на нас мчится полчище диких лошадей. Я слышу звонкий перебор, цоканье копыт по россыпи.

Град!..

Где укрыться? Впереди небольшая скала, но далековато, не успею добежать. Левее за болотом густой стланик, правее, в глубине ложка, темнеет ельник. Бросаюсь в ельник. На ходу отстёгиваю Загрю. Он бросается назад и через минуту уже несётся по кромке болота, следом за старым сокжоем.

Чёрно-лиловая туча кишит огненными змеями. Невыносимой яркости свет слепит глаза. Из-под ног уплывает мертвенно-бледная россыпь. Нет, и к ельнику не успеть!..

Слева, справа, впереди, всё чаще и ближе, рвутся на камнях ледяные комки, будто наводчик нащупывает цель. Градовой поток настигает меня метров за двести до ельника. Накидываю на голову рюкзак. Град усиливается, больно бьёт по плечам, по рукам, которыми я прикрываю лицо, по коленям. Что-то тёплое стекает по лбу, по щеке и солоноватым привкусом копится на губах. Кровь…

Только бы не свалиться!

Притихшие тучи распахнулись бездной света, озарив на мгновенье в глубине ельника стволы деревьев, кусты и… избушку. Откуда тут взяться человеческому жилью? Но думать некогда. Теряя последние силы, добираюсь до ельника. И здесь нет надёжного укрытия. Синий свет молнии опять выхватывает из мрака избушку. Я даже успеваю рассмотреть дверь, она открыта, но кажется странно низкой. Бегу к ней и протискиваюсь внутрь, в темноту.

Град обрушивается на ельник с ещё большей силой, но я уже отгорожен от него надёжной крышей.

Что за странное помещение? Оно слишком тесное и низкое, чтобы можно было в нём жить. Ни одного окна. Кому и зачем надо было строить его в этом безлюдном крае, да ещё в таком глухом ложке? Но что оно построено совсем недавно человеческими руками — в этом нет сомнения.

В сумраке случайно задеваю рукой за какую-то проволоку, хватаюсь за неё. Что-то срывается над головой и, падая с грохотом вниз, гасит внутри избушки остаток света. Бросаюсь к двери, но уже поздно — тяжёлая заслонка намертво закрыла вход. Неужели я попал в западню?..

В темноте ощупываю пол, углы избушки, прикидываю высоту: она не более полутора метров. Наконец в стене обнаруживаю узкую прорезь — бойницу.

Проклятье! Я в медвежьей ловушке.

Мною овладело неудержимое желание вырваться из западни. Подбираюсь к заслонке, жму на неё, сколько есть силы, плечом. Не поддаётся!

Пробую выбраться через потолок. Хватаю руками крайнее бревно, упираюсь в него головою, пытаюсь приподнять. Нет, не сдвинуть. Вспомнил, что потолок в ловушке так заваливают камнями, чтобы самому крупному медведю его не разобрать.

Неужели не выбраться?..

Гоню от себя тревожные мысли. Но предчувствие большой беды уже не покидает меня. Безнадёжно забираюсь в угол, опускаюсь на пол. Сквозь щели меж брёвен льются потоки воды. Сижу не шевелясь, прильнув к мокрым брёвнам. На мне уже нет сухой нитки. Холод проникает внутрь, леденит душу.

Надо же было какому-то дьяволу построить эту ловушку на моём пути!

Ливень вдруг прекратился. И так же неожиданно смолкли небеса. Но ещё слышался в отдалении отступающий гул и вой ослабевшего в тайге ветра.

Меня лихорадит. В мыслях — костёр. Я уже вижу, как пламя жадно пожирает еловые сучья и чувствую, как тёплый смолевой запах заполняет избушку. Но от этого становится ещё холоднее, ещё безнадежнее. Пытаюсь подняться — и не могу превозмочь боль. Кажется, здорово поколотил меня град!

В щель вижу лесную синеву и на горизонте разрастающуюся полоску ледяного неба. Лучи закатного солнца пронизывают разводья туч, падают на ельник. Их голубоватый свет сочится в западню сквозь щели в потолке.

Слов нет, мастер потрудился на совесть, сделал ловушку очень прочной. Стены её хорошо протёсаны. Углы без щелей. Пол накатный врезан в первый венец. Никакому зверю, даже разъяренному медведю, из неё не выбраться.

У тыльной стены висит поржавевшая проволока. Верхний её конец пропущен через крышу к входному отверстию и там прикреплен к кляпику — деревянному сторожу, на котором держалась тяжёлая заслонка. Ко второму концу проволоки, опущенному к полу, обычно прикрепляется приманка — кусок мяса. Медведь, почуяв запах добычи, забирается в ловушку, хватает приманку, тянет её на себя вместе с проволокой, кляпик соскакивает, заслонка падает, и зверь оказывается в западне.

Но в этой ловушке промышленник насторожил заслонку, а приманку не подвесил. Что-то, видимо, помешало ему.

В трёх стенах, боковых и тыльной, прорезаны небольшие бойницы продолговатой формы, овально затёсанные изнутри. Когда медведь попадает в ловушку, охотник пропускает в одну из бойниц ствол ружья и приканчивает зверя.

А теперь вот я оказался на месте зверя!

Какая непростительная оплошность с моей стороны! Как мог я не узнать ловушки! Какой дьявол загнал меня в этот ельник? Мысли об Елизаре отступают перед собственной опасностью…

Надо бы согреться. Может, тогда легче будет найти какой-то выход. Снимаю одежду, выжимаю из неё воду, снова надеваю, съёживаюсь, дышу под мокрую телогрейку. Над ухом торжествующе гудит комар.

Отступившие к западу тучи гасят закат. В западне густеет мрак. Над щелью в потолке, тихо переливаясь, дрожит тёплым светом звёздочка. Но в западне адски холодно, не согреться. Только костёр спасёт меня. С трудом расправляю онемевшие плечи. Хочу достать спички, дрожащими руками шарю по карманам, за пазухой, ищу под шапкой…

Боже, что я наделал, забыл на привале спички!

Напрягаю зрение, сквозь мрак снова осматриваю стены, потолок, пол — никакой надежды. Ясно одно: выбраться можно только через входное отверстие. Но как поднять заслонку? Она сделана из толстых лиственных плах, надёжно вправленных в глубокие пазы. Припадаю к заслонке мокрыми ладонями, давлю на неё изо всех сил, ещё и ещё — и горько смеюсь над своей беспомощностью.

Разве попробовать поддеть ножом низ заслонки, приподнять её хоть немного, чтобы в образовавшееся отверстие просунуть пальцы, — тогда я спасён?

На ощупь запускаю конец ножа в паз под заслонку и начинаю нажимать. Кажется, поддаётся. Да, да, заслонка поднимается. Я просовываю поглубже нож, ещё один нажим — и вот-вот заслонка выйдет из нижнего паза. Осторожно нажимаю на рукоять ножа. Но что за чертовщина! Где-то наверху зажало. Я и так, я и эдак — не поддаётся! И тут вдруг вспоминаю, что заслонка медвежьей ловушки, падая, автоматически спускает вертушку и изнутри её ни за что не отвернуть.

От досады я так нажал на нож, что он переломился пополам.

С горечью отползаю в угол. Молчит тёмная, глухая ночь. Мрачные мысли одолевают меня.

Может быть, под Ямбуем есть ещё одна западня и Елизар сидит в ней так же, как и я. А ведь он, пожалуй, опытнее меня.

Как сложно устроена жизнь человека, сколько препятствий на его слишком коротком пути и лак мало определёно ему удачи! Сейчас, кажется, отдал бы полжизни, чтобы согреться. Холод становится пыткой.

Изнемогаю от длительного напряжения, от неприступных стен, от проклятого озноба, ни на минуту не покидающего меня. Сердце стучит всё медленнее, всё тяжелее. Застывшие пальцы с трудом шевелятся. Неужели в этой проклятой ловушке суждено мне так нелепо погибнуть? Выходит, и я тут, на Ямбуе, разделю участь пропавших товарищей…

Прижимаюсь к холодной стене. Так хоть спине теплее. В голову неотступно лезут тоскливые мысли.

…Человек рождается и умирает. Жизнь его слишком коротка. Со дня рождения его преследует смерть. Казалось бы, человек, давно должен был примириться с мыслью о её неизбежности. Но не тут-то было! Жизнь слишком заманчива и дорога. И особенно начинаешь дорожить ею, когда угроза смерти реальна, как сейчас.

Подтягиваю под себя застывшие ноги, весь собираюсь в комок, дышу на заиндевевшие кисти рук. Нет, не согреться.

С завистью думаю о товарищах. Они дома, вне опасности. Для них уже сбылась мечта.

Дома и меня тоже ждут, где всю жизнь я редкий гость. Насколько радостны бывают встречи, настолько больнее будут напрасные ожидания…

Какая длинная ночь!

Давно взошла луна. С елей всё реже падают на каменную крышу капли влаги. Негромко журчит ручеек. Над ухом назойливо звенит комар.

Кажется, мы с ним вдвоём только и бодрствуем в этой сырой, настывшей ночи.

Откуда-то издалека доносится стук камней. Загря!.. Это он, мой верный пес! Как нужен ты мне сейчас! С каким наслаждением запустил бы я свои окоченевшие пальцы в твою лохматую шубу, зарылся бы в неё лицом. От одной мысли, что Загря будет рядом за стеною, мне как будто делается теплее. Если бы он на сегодня забыл о своей собачьей преданности, вернулся бы на табор и привёл к ловушке Павла! Но разве Загря бросит меня!

Через минуту послышался хруст сушняка, прыжки в ельнике и тяжелое дыхание собаки. С ходу обежав вокруг ловушки и не найдя входного отверстия, Загря приподнялся на задние лапы, заглянул в бойницу; блеснули его зеленоватые глаза.
— Беда стряслась, Загря! — жалуюсь я и сам тянусь к бойнице. Но вдруг из узкого отверстия пахнуло жарким звериным дыханием, и свирепый медвежий рёв потряс избушку. Точно взрывом отбросило меня назад. Мигом исчезла лихорадка, которая только что трепала меня.

Хватаю карабин. Злобный угрожающий рёв зверя ещё раз прокатился по лощине и низкой октавой повис над мокрым, исхлестанным градом ельником.

Я ошеломлён, не могу понять, откуда взялся такой смелый медведь, что не боится человека? Как бешеный носится он вокруг западни, пробует лапами заслонку, брёвна, грызёт углы и злобно ревёт. Это вывело меня из оцепенения.

Стало как будто легче от того, что появился живой противник. Но что будет дальше?

Ловушка дрожит от медвежьих рывков. С потолка сыплются на пол мелкие камни.

Медведь начинает подкапываться под левый, тыльный угол избушки. Слышу, как он, разгребая землю, рвёт зубами корни, когтистыми лапами отшвыривает из-под себя камни, часто дышит. У него, кажется, насчёт меня самые серьёзные намерения! Досылаю в ствол карабина патрон. Прижимаюсь к стене и уже собираюсь пустить пулю под пол. Но тут меня осеняет мысль: пусть подкапывается, пусть разломает снизу пол, и как только он просунет морду внутрь-я и угощу его. Потом мне будет легче выбраться из западни.

Эта мысль меня подбадривает. И я немного успокаиваюсь. А медведь неистовствует. Подбирается ближе к полу. В темноте его рёв страшен. Неужели он не отличает запах человека от запаха какого-либо зверя? Серьёзно хочет напасть на меня? Или у него атрофирован врожденный страх перед человеком и для него я просто добыча?

Облака прячут луну. Мрак накрывает землю. В западне черно, как в замурованном склепе. Медведь неожиданно притих. В тишине стало ещё более жутко. Невольно проверяю, взведён ли боёк затвора, и на всякий случай расстёгиваю патронташ, чтобы быстрее можно было выхватить запасную обойму.

Жду…

В темноте ничего не видно. Воображение рисует разъярённого зверя, уже ворвавшегося в ловушку. Мне даже кажется, что я слышу крадущиеся шаги его и чувствую, как он заносит могучую лапу над моей головой…

Понимаю, что это сдают нервы. И всё же отодвигаюсь к углу, с опаской вожу стволом карабина впереди себя, а потом раскаиваюсь за проявленное малодушие.

Неужели ушёл? Хочу крикнуть, обнаружить себя, заставить зверя вернуться, раздразнить его, пусть ломает ловушку.

Нет, он не ушёл. Снова слышу его шаги вокруг ловушки, сопение. Вот он просовывает нос в бойницу, громко втягивает воздух и свирепо ревёт.

Запах человека явно бесит его. Он опять с ещё большей яростью набрасывается на угол ловушки. Я отскакиваю к противоположной стене. Слышу, как острые клыки вонзаются в бревно, как медведь рвёт зубами щепу и, не переставая, скребёт когтями.

Пусть злится, пусть отвернёт пару брёвен в стене. Ему это ничего не стоит, а для меня спасение.

Избушка начинает пошатываться. Это, кажется, придаёт медведю силы. Он ещё больше свирепеет.

Неожиданно в лицо ударяет свежий воздух, будто кто-то распахнул дверь. Палец мгновенно пристыл к гашетке. Скорее ощущаю, чем вижу, как бревно начинает отделяться от угла и в щель просовывается медвежья лапа с крючковатыми когтями. Они захватывают стесанный край…

Ну-ну, поднатужься!..

Вдруг что-то треснуло, сверху посыпались мелкие камни. Избушка осела под тяжестью каменной многопудовой крыши. Вырви медведь ещё одно бревно — ловушка рухнет и раздавит меня, как мышь. Горячая кровь хлынула к сердцу. По телу побежали мурашки.

Отпрянув от стены, я замечаю, как избушка начинает медленно крениться. Не знаю, куда отодвинуться, — везде одинаково опасно. С потолка падают камни…

В этот момент рядом залаял Загря. Нет, Загря в беде не оставит! Медведь тут же бросился на Загрю. Послышался треск сучьев, глухое рычание, загремела россыпь. Потом всё это слилось в один гул. Зверь и собака уходили в тёмную ночь.

Прошли долгие минуты. Камни перестали падать. А не попробовать ли мне самому выбить ещё одно бревно? И тогда я выберусь из западни.

Осторожно подбираюсь к порушенной стене. Но только дотронулся до бревна, как дрогнула вся стена и снова сверху посыпались камни. Ловушка с натужным скрипом перекосилась. Я отскочил к противоположной стене. Ощущение такое, будто у тебя над головою висит мина огромной взрывчатой силы с заведённым часовым механизмом. И стрелка подходит к роковой минуте.

Ищу рюкзак и не знаю, для чего набрасываю на плечи. Потом снимаю его, подкладываю под себя. Всё это делаю механически. В голове какая-то пустота; хочется покурить, хотя в этом году я совсем не курил. «А что, если Загря погибнет в схватке с медведем? Тогда зверь не замедлит явиться, и будет достаточно одного его прикосновения к избушке — и она рухнет. Надо что-то делать. Не очень ли я растрачиваю время?»

Проталкиваю в щель рюкзак. Как сигнал крайней опасности, с потолка гулко падает тяжёлый камень. И в наступившей тишине с пугающей внезапностью лопнула перекладина над головою. Ловушка готова рухнуть. Со слепым ожесточением набрасываюсь на перекосившуюся заслонку. Уж если погибать, то не сложа руки. Бью заслонку ногами, толкаю плечом. Избушка скрипит, где-то рвутся спайки. Опять сыплются камни.

Сколько раз на моем пути встречались, казалось бы, непреодолимые препятствия, но такого ещё не случалось!

Подо мною вдруг начинает шевелиться пол. Стены оседают. Избушка продолжает перекашиваться по диагонали. Последняя надежда — карабин! Направляю ствол к правому краю входного отверстия и стреляю в упор раз за разом. Грохот падающих камней, треск брёвен глушат выстрелы. Летят щепки. Ловушка наполняется едким пороховым газом.

Расстреливаю вторую обойму, и раньше, чем удается сообразить, что произошло, вижу стволы деревьев и кусок ночного неба. В лицо плеснул тёплый, освежающий воздух. Я бросаюсь вперёд, как в воду. Падающее бревно больно бьёт меня по ногам. Избушка валится, растревожив ночь треском и грохотом камней.

Встаю — и не верится, неужели надо мною небо, звёзды?! Ка­кие они тёплые, эти небесные светлячки! А ели? Разве есть что-нибудь роднее их? На радостях крепко обнимаю первое попав­шееся деревцо. Бывают в жизни минуты безумного, невероятного счастья! Их я испытал именно тогда.

Наверх


 

Ходили с нами в поход или на прогулку?

Поделитесь мнением о нашей работе с остальным миром.
Просто нажмите на кнопку и заполните форму