Меню
Назад » » »

Глава четырнадцатая. Где пировали хищники

72 просмотров

Через час, когда ночной сумрак окутал нагорье, мы пересекли последнюю марь перед Рекандой. Близко лагерь. Таинственно и росисто в ночных просторах нагорья. Слева угрюмо темнел Ямбуй, впаянный в голубеющее небо. Справа внизу бродил по реке туман, мешаясь с блеском перекатов. Позади стихал крик уставших в полете казарок. За сырой степушкой на фоне уснувших гор показался ельник. Но почему над ним не вьётся, как обычно, дым костра?

Да и оленей не видно, не слышно перезвона. А ведь животных нельзя оставлять в такие пасмурные ночи, когда мошка сатанеет без дымокуров, иначе они разбегутся по тайге, и их трудно будет собрать. Остаться без оленей в этих пустырях нам не очень-то улыбалось.
— Вы думаете, Илья забыл развести дымокур? — спросил Павел, шлёпая уставшими ногами по болоту.
— Конечно, нет. Этот негодяй просто сбежал.
— Наконец-то и вы согласились со мною. Я убеждён и готов биться об заклад, что и случай на Гунаме, и исчезновение Елизара, и отсутствие сейчас в лагере дымокура — всё это подлое дело Ильи. Причём это он делает умышленно и так нагло, будто ему всё сойдёт с рук. Надо, не откладывая, заняться им как следует.

Мы быстрее зашагали к палатке.

В лагере необычная тишина. Сомнений нет: Илья сбежал вместе с оленями, с потками, с вещами Елизара. Но наши вьюки как будто на месте.

У давно затухшего огнища стоял один старый хромой олень из связки Долбачи, склонив тяжёлую голову над остывшим пеплом и не замечая нас.

— Не такой уж он, видимо, простачок, чтобы ждать наказания, — сказал Павел, но вдруг быстро метнулся в палатку, где стояла рация. К счастью, она оказалась на месте.

Я сбросил с плеч котомку и долго стоял, размышляя о том, насколько опасно для нас исчезновение каюра. Не задумал ли он расправиться и с нами? Что ему стоит вернуться ночью одному…

Признаться, до последнего момента я ещё не верил, что Илья виновен в гибели Елизара, и сам искал оправдания его поступкам. Это и помешало мне действовать более решительно. А надо было хотя бы обезоружить его.

Значит, догадался, стервец, ушёл! — бросил в темноту Па­вел.

Ночное хмурое небо низко висело синим плащом над брошенной стоянкой. На землю лёг осенний туман. Сникли деревья. Мне вдруг захотелось уйти от всех этих неудач, сомнений, забыться в долгом сне.

Через несколько минут пошёл мелкий моросящий дождь, однообразно шумя по ельнику. От него тянуло холодной, пронизывающей сыростью. Отяжелела темень. Ничего нельзя было различить в седой мгле ночи.

Старый олень не замечал нас, продолжал стоять у холодного огнища. Годы, тяжелая работа то в упряжке, то под вьюком высушили его бока, на спине проложили чёрные лоскуты потёртостей, сделали его безразличным ко всему окружающему. Нижняя губа отвисла, уши упали, дыхание стало чуть заметным. Мошка за лето разъела ему ноздри, веки, толстым слоем копошилась в складках кожи, по всему брюху. Но его уже не тревожила боль и не пугало одиночество. Верность человеку не позволила старому оленю покинуть стоянку, хотя люди и не баловали его своей лаской.

Павел, растроганный преданностью старого оленя, подошёл к нему и стал растирать разъеденные мошкою места.

Я разжёг костёр, и мы с Павлом отправились на поиски оленей. За громадами гор взошла в тучах луна. Небо чуточку посветлело, и из тёмной глубины ночи встали чёрные перелески. Мы долго бродили по топкой равнине, по ложкам, с трудом различая проходы. Олени стояли у брода через Реканду, сбившись в кучу, явно намереваясь перейти реку и уйти куда глаза глядят от брошенного людьми табора.

Но Илья, уходя, привязал всем им на шею тяжёлые метровые поленья — чанхай, которые при быстрой ходьбе били животных по ногам, цеплялись за кустарники, за кочки, всячески тормозили ход. Именно чанхай и задержал их у брода. Илья это сделал, конечно, ради Долбачи. Ему он не мог напакостить. И за то спасибо!

Возвращаемся с оленями на табор, угощаем их солью, снимаем чанхай, и животные уходят в темноту на кормёжку. С ними уходит и хромой олень.

Я сижу у жаркого костра за дневником. Павел готовит немудрящий ужин. Он, как факир, священнодействует над пшённой кашей, колдует на моих глазах. Насыпает в котелок кружку пшена и заливает тремя кружками воды. Даёт каше прокипеть минуты две, не больше, бросает в неё мелко нарезанный лук, чеснок, снимает с огня и плотно заворачивает в телогрейку. Сверху накрывает плащом. Через пятнадцать минут каша готова.

— Упарилась, голубушка! — восторгается он, и мы садимся ужинать.

Едим молча.

— Ну как? — наконец с нетерпением спрашивает повар.

Я набираю в ложку горячую россыпь, именно россыпь, чуточ­ку влажную от жира.
— Знаешь, Павел, ты превзошёл самого себя.
— К этой каше оленятины бы отварной, ещё не так бы за­играла! — мечтательно говорит Павел, слизывая с губ вообра­жаемый олений жир.
— Пшённая каша всем кашам главная, хороша она и без мя­са,— подхваливаю я его.
— Оно конечно...

Он выскреб из чашки остатки каши, доел их и, всматриваясь в синие вспышки рассыпавшегося на угли костра, о чём-то заду­мался. Потом посмотрел в сторону Ямбуя и проговорил:
— Теперь уж наверняка в ущелье придётся идти. Убил он Елизара на гольце, а похоронил под камнепадом, там надо и ис­кать.
— Подожди, не хорони раньше времени.

Дождь пошёл сильнее. Ни луны, ни просветов в ночной кровле. Тревожа сырую тишину, шумела Реканда за далёким перепадом. Лес почернел, стал как будто ниже. С болот наползал душный запах старой воды.

Непогода загоняет нас под пологи. Залезаю в спальный мешок. Хорошо, что судьба не лишила нас этого блаженства! Стараюсь скорее погрузиться в иной мир, где нет забот, загадок. Но голова тяжелеет от дум. Не знаю, на что можем рассчитывать. Мы, кажется, беспомощны разобраться во всём. Был бы с нами Карарбах!

И сегодняшний день ни на шаг не приблизил нас к разгадке. А улики, что собрали, как будто ещё больше запутывают поиски. В нашу жизнь ворвалось нечто совсем необычное, непонятное, и не напрасно ли тратим мы время?

Из неведомых уголков души поднимается тревожное чувство, растёт возмущение разума перед непостижимостью событий.

Не могу отвязаться от мысли проникнуть в тайну исчезновения людей. Пытаюсь найти связь между гильзой от берданки, разбросанными на вершине Ямбуя камнями, котелком и сбежавшим каюром. Предположим, Илья убил Елизара, а отчего погибли Петрик, Евтушенко и два эвенка? Кто так тщательно замаскировал следы преступления? И почему все эти события произошли на Ямбуе? Случайность? Нет. Тогда что же?..

Наверняка причина гибели людей одна и та же, хотя они и погибли в разное время года: Петрик — весною, эвенки — летом, остальные — осенью. Допустим, смерть их поймала в зыбуне. Но ведь весною, да почти и до середины лета зыбуны ещё мерзлые. Не могли они все попасть в ловушки — такое предположение невероятно. Видимо, надо начинать расследование с котелка, кто и зачем забросил его на лиственницу?

Ко мне под полог забрался мокрый Загря. Никогда этого с ним не было. Даже зимою в лютые сибирские морозы он не искал убежища в палатке. У него тёплая шуба, с густым, как войлок, подшерстком. Обычно в непогоду он зароется в снег, соберётся в комок, спрячет нос в лапы, в шерсть. Даже вой пурги до него не доходит.

— Зачем ты пришёл? — спрашиваю собаку.

Он пристально смотрит на меня теплым взглядом, вот-вот заговорит. Я подтаскиваю его ближе к себе. Каким дорогим кажется мне этот серый мокрый комок после ночи в западне, да и Загря, как видно, почувствовал ко мне ещё большую привязанность! Это и привело его под полог. Он тряхнул шубой, окатив меня водяной пылью, и улёгся рядом.

Я уже засыпал, как подо мною вздрогнула земля и тяжкий, долго не, прекращавшийся грохот потряс уснувшую равнину.

Кажется, будто рушатся горы, падают вершины, и мы слышим, как со зловещим рокотом скатываются по крутым откосам глыбы скал, как трясётся в испуге земля и воют ущелья, цирки, воздух!
— Камнепад в ущелье! — кричит Павел. — Считай, совсем завалит Елизара!

Видимо, и Павел не спал, терзаемый теми же мыслями, что и я.

На дне ущелья ещё долго ворчал обвал, и ещё долго слышно было, как скатывались камни.

Наконец-то мы оба с Павлом засыпаем под шум дождя и шелест падающих листьев…

В тишину сочится шёпот, всё смелее, громче. Как чист и полон этот звук! То дрозд возвещает утро, тот самый дрозд, что вчера, провожая день, пел на закате.

На минуту мною овладевает какая-то детская лень. Лежу, при­слушиваюсь к пробуждающейся природе; и кажется, ни разу я не ощущал с такой силой её близость и её влияние. Она наполняет меня и бунтарством и глубоким спокойствием. И как приятны птичьи голоса, шум реки и шелест осыпающихся листьев!

В мою полудрёмоту врывается голос Павла:
— Подъём!

И тут я замечаю сквозь матерчатую стенку полога, что наступил рассвет.

Загря потянулся, громко зевнул; неохота и ему покинуть тёплое место.

Небо ясное. Ни одной тучи. День обещает быть солнечным.
— Ух, как морозит! Осень вступает в права! — восклицает Павел, разминаясь у огня.

В голубеющей вышине неба — распластанные крылья: медленно парит чёрный коршун. «Не очень-то радостное предзнаменование», — подумалось мне.
— С чего день будем начинать? — спрашивает Павел за завтраком.
— Надо осмотреть ущелье, заодно и камнепад.
— Вместе пойдём?
— Пойду один. Ты оставайся на таборе, свяжись со штабом, собери оленей и разожги дымокур. Иначе мы растеряем животных. Что скажет тогда нам Долбачи, да и не на чем будет выбраться из этого проклятого места. Потом к часу дня выйдешь на Ямбуй. Я постараюсь быть там.
— А дальше что?
— Дальше… Обследуем вчерашнюю тропку, где нашли котелок. Больше ничего не успеем сделать.
— Вы идите налегке, продукты я принесу.
— Нет уж, возьму сам. Знаешь эвенкийскую поговорку: мясо в котомке не тяжесть. Налей-ка ещё чайку, да покрепче, и я буду собираться.

По марям, редея, ползёт серый туман, сглаживая волнистую поверхность нагорья, и стелется, нависая над шумливой Рекандой. Склоны Ямбуя угрюмо чернеют в робких лучах только что поднявшегося солнца.

Настроение у Загри хорошее — он рвётся вперед. Это подбадривает и меня.

Пересекаем с ним замшелое болото. Чуть заметная звериная стежка, обходя топь, уводит нас в чащу и пропадает у высокой морены. Взбираемся на неё. Дальше глубокий каньон урезает Ямбуй с юга. Скалы нависают над ним почти отвесно. Шагаем по его каменистому дну.

Сюда не проникают живительные лучи солнца. До скал не доходят теплые ветерки, не обжигают их и снежные бураны. На крутых стенах гранита и в расщелинах лежат вечные тени и затхлая, никогда не продуваемая сырость. Но меня не это поражает. Нет! Я вижу на выступах древних скал прилепившиеся пучки зелени, в трещинах и между обломков крошечные ивки, папоротники, осочки; вся эта живая растительность — поэма борьбы, торжества жизни.

За второй мореной неожиданно оказываемся у входа в огромный цирк, выпаханный ледником, некогда покрывавшим Становой. Устоявшуюся тишину изредка нарушает дробный стук ска­тывающихся по стенам мелких камней да крик вспугнутого на­шим появлением ворона

Дно цирка прорезает только что увидевший свет ручеек. Выбегая из-под вечного снежника, он скачет по камням, как мальчишка, догоняющий свою ватагу. Буйствует на крутизне, обдавая береговую зелень белой пеной. Ниже в него вливаются струйки боковых истоков, клокочущие и холодные, родившиеся в пластах скал. Так начинаются все реки, берущие начало в горах.

Я придирчиво осматриваю скалы, спадающие в цирк почти от вершины Ямбуя. На крутых скатах они отполированы зимними обвалами и постоянным камнепадом. «Если Илья убил Елизара тут, на вершине гольца, и каюр знал о существовании камнепада, то труп он сбросил в пропасть», — вспоминаю слова Павла. В лиловую глубину цирка, к подножью северных скал, падает утренний луч солнца. От его прикосновения дрогнул лежащий на уступах туман. Посветлело.

Я вдруг почти физически почувствовал на себе чей-то взгляд сзади. Оглянулся — никого. Не ветерок ли подшутил надо мною! Перешагиваю ручей. Подбираюсь к левым развалинам, а сам нет-нет да и оглянусь; мне всё ещё кажется, что кто-то пристально следит за мною.

Шаги, стук камней, шелест кустарника необыкновенно певуче отдаются в тишине, будто звуки эти рождает баян, и скалы долго повторяют их. Из зарослей рододендронов доносится человеческий стон, да так ясно, что я тотчас же крикнул:
— Елизар!.. Елизар!..

Вот сейчас из зарослей встанет Быков, позовёт меня…

Что за чертовщина! Не мерещится ли все это мне? Стою, прислушиваюсь — никого! В зарослях — никаких следов. Кричу, прошу отозваться. Цирк наполняется разноголосым гулом, затем наступает мёртвая тишина.

Ловлю на себе спокойный взгляд Загри, и сам успокаиваюсь. Конечно, меня подводят нервы. Но будь на моём месте Карарбах, попробуй убедить его, что это не злой дух Харги идёт следом!

Выходим на последнюю морену. Цирк как на ладони. У крошечного озерка ледникового происхождения гурт белых куропаток. Увидев нас, они скучились, прижавшись к ягельной подстилке.

Вдруг Загря всполошился, потянул поводок, но смотрит не на куропаток, а левее, в глубь цирка.

Налетевший снизу ветерок ласково качнул податливые ветки стланика, пронёсся дальше, и тотчас же за озерцом прогремели камни. Перед нами, точно из-под земли, возник табунчик снеж­ных баранов. Звонко хлопая крыльями, с криком поднялись куро­патки. И будто по сигналу, бараны все разом заскакали по дну цирка с камня на камень, по снежнику и у подножья скалы, на первых выступах задержались. Это самки с ягнятами. Я свистнул, и этот резкий звук, точно ветер, бросил баранов на скалу.

Бесстрашными прыжками над отвесными стенами они преодо­левали уступ за уступом, набирали высоту...

Всё дно цирка завалено камнями. Дальше, слева, начинается осыпь. Всюду следы ночного камнепада.

Я слежу за поведением Загри. Если труп Елизара тут, кобель почует его даже под метровой толщей щебёнки. Проходим с ним в одном направлении по осыпи, потом обратно, — никаких признаков! Или Елизар погребён слишком глубоко, или его здесь нет.

Перехожу на другую сторону цирка, чтобы наметить подъём на вершину Ямбуя. Правее от меня непрерывные, уходящие к вершине гряды скал. Они недоступны. Между ними неширокие полосы обнажённого гранита, по которым, как по лоткам, стекают потоки камней — место, не подходящее для подъёма. Надо бы вернуться и выйти на голец по своему вчерашнему следу. Но от этой мысли я сразу отказался. Попробую подняться именно тут, авось одолею крутизну, и, может быть, там, среди обломков, мне удастся обнаружить следы преступления.

Прежде всего надо взобраться на верх цирка. Понимаю: толка­ет меня дьявол на риск, да ещё какой! Связываю на груди лямки от рюкзака и перекладываю на спину карабин. Отпускаю Загрю, с ним не подняться, да и руки надо освободить. Для них найдётся работа.

В начале всё идёт хорошо. Небольшие, частые выступы помогают шаг за шагом набирать высоту. Где ногами упрёшься, где схватишься рукою и перешагнешь щель. Но выше круче, труднее, напряженнее.

Надо мною сырые стены, внизу пропасть. Я на крутизне среди скал. Они стерегут каждый мой шаг. Шаткие камни от чуть заметного прикосновения срываются, летят вниз, наполняя воздух гулом.

Дно цирка уже далеко позади. Из-за туч появляется солнце. Оно обнаруживает меня в тот момент, когда я ползу на четвереньках по карнизу. Горячие лучи приятно обжигают потный затылок. Свет и тени искажают неровности, изменяют очертания обломков и скал, затрудняют передвижение. С минуту передыхаю, пока глаза привыкают к контрасту, и лезу дальше, до первого гребня, спадающего с вершины Ямбуя.

Из-под ног срывается камень. Я успеваю схватиться руками за выступ. Гул уходит в глубину ущелья и там, дробясь, замирает вместе с эхом. Подтягиваюсь, восстанавливаю равновесие, приседаю на прилавок. Дальше не очень-то радостная перспектива, но отступать уже поздно. От частых снежных лавин и камнепадов гребень здесь сильно расшатан. Ни до чего нельзя дотронуться, всё предательски ненадежно. Сижу как на подпаленном динамите.

Думаю об одном — только не сорвись! Ничто не удержит тебя на этой сумасшедшей крутизне. Стараюсь не смотреть вниз в пу­гающую глубину.

Делаю шаг — и вдруг обломки, на которые ступила нога, сдви­нулись, и я, чтобы удержаться, падаю на них, нахожу ногами точ­ку опоры, тяжестью своего тела пытаюсь задержать камни. При малейшем движении они сорвутся, и меня поглотит пропасть. Ле­жу не шевелясь. Начинаю терять веру в себя — самое пагубное в таком положении. Кажется, вот-вот рухнет скала, и не останет­ся ни опасности, ни крутизны...

Из-под правой ноги срывается обломок, с грохотом летит вниз. Я теряю опору, меня тянет глубина. Сильнее прижимаюсь к откосу, но не удержаться, и начинаю сползать вместе с камнями в пустоту. Уже ощущаю её край…

И тут, в момент смертельной опасности, какая-то сила, не подчиненная разуму, кидает меня с камней влево, на гладкий, почти отвесный откос гранита. Падаю, лечу вниз, но тут же вскакиваю. Меня настигают обломки, тянут за собой. Ноги чудом доносят меня до противоположного гребешка, бросают с силой океанского прибоя на карниз: хватаюсь скрюченными пальцами за угловатый камень, повисаю.

До боли напрягаю мышцы, подтягиваюсь на руках, с трудом раскачиваюсь и перебрасываю тело на карниз.

И тут же прихожу в себя. С ужасом смотрю вниз, прислушиваюсь к гулу скатывающихся на дно цирка камней. Ради чего этот безрассудный риск! Сколько раз я давал обет не ходить напрямик по незнакомым местам!

Через несколько минут снова карабкаюсь по гребню. Сверху спускается ко мне Загря. Мы рады встрече, будто давно не виделись.

Дальше крутизна ломается. Идти легче. Я осматриваю осыпи, гребешки скал, уступы, заглядываю в расщелины, прислушиваюсь — никаких признаков Елизара.

На вершине нас встречает мошка. Солнце жжёт по-летнему. Становой дремлет в полуденном мареве.

Вторично обследую вершину Ямбуя, каждый камень, каждую щёлочку, осматриваю ноги пирамиды, нет ли на них ещё каких надписей.

У людей моей профессии, кому пришлось большую часть жизни проводить среди дикой природы и подолгу оставаться наедине с собою, есть тайный советчик. Бывает состояние, когда я ощущаю в самом себе присутствие второго «я», как будто находящегося в постоянных противоречиях с первым, способного спорить, отрицать и утверждать.

Но это второе «я», как бы двойник, не подчинено мне. Появляется внезапно, чаще, когда, кажется, уже найдено решение и нет повода для спора. Он начинает внушать новые мысли, сомнения, доказывать противоположное. Эти внутренние силы в минуты больших затруднений помогают найти правильное решение, разобраться в сложной обстановке.

К сожалению, пока этот советчик остается безучастным свидетелем моих размышлений.

Из-за последнего прилавка появляется Павел. Дышит как паровоз. Чуб и лицо мокрые.
— Спешил, еле выбрался. Ну и круто!.. Что в ущелье? — спросил он, немного передохнув.
— Никаких следов… Всё это нам с тобою померещилось.
— Да? — Павел как-то сник. Ещё одна надежда пропала.
— А у тебя что нового?
— Плоткин запрашивает согласие высадить нам в помощь группу парашютистов — солдат. Договоренность с воинской частью уже есть.

Я обрадовался.
— Ты бы Плоткину подсказал — Не ждать моего согласия, а перебрасывать солдат. Завтра погода может измениться, и мы упустим такой случай.
— И верно, надо было! Не догадался. — Павел виновато опустил голову. — Вечером сообщим.
— Так вот, слушай: завтра мы разобьём северный склон Ямбуя на квадраты и, как только прибудут наблюдатели, начнём тщательно их обследовать. Людей хватит. А сегодня займёмся загадкой котелка.

Мы подходим к пирамиде. Ещё раз читаем описание тропки, ведущей к ручью. Задерживаемся у края площадки.

Далеко впереди парят два старых беркута. В их полёте — спокойствие владык, в размерах крыльев — могущество. Они кружатся над краем восточного отрога. Что привлекает внимание хищников? Может, беркуты ждут, когда с озёр поднимутся пролетные гуси, или наблюдают, как колонок съедает чибиса? А может быть, под ними у большой добычи пируют старшие собратья, земные хищники, не терпящие их присутствия, и беркуты выжидают, когда нажрутся те и настанет их черёд.

Не этих ли беркутов я видел позавчера? Поднимаю голову — где же птицы?.. Небо чистое, пустое. А ведь только что были! Куда они девались? Вот уж непростительно, прозевал!

Спускаемся с вершины, повторяем вчерашний путь. Спала жара, прохладой повеяло с равнины.

Какое-то предчувствие тревожит меня. Не могу понять, что это: предупреждение о приближающейся опасности или, наоборот, тайные сигналы того, что мы на правильном пути. А скорее всего шалят нервы: не часто им выпадает такая нагрузка.

Подходим к границе кустарника. На тропке и по ягелю толь­ко наши следы.

Табунчик белых куропаток срывается с земли и с криком, с хлопаньем крыльев проносится мимо.

Останавливаемся у срубленной лиственницы, где вчера нашли котелок. Никаких новых открытий. Или наши глаза притупились, ничего не замечают, или следы стёрты временем.

Спускаемся по тропке до ручья, куда ходили геодезисты за водою.

Вчера отсюда мы свернули влево, на крик беркутов. Тропка же тянется вниз к ручью. Идём по ней. Густые стланики неохот­но пропускают нас.

Появляются рыжие комары, на длинных ногах, горбатые, на­поминающие крошечных верблюдов. Где-то близко болото.

Дальше тропка становится менее заметной. И вдруг неожиданность… отпечаток сапог на ягеле! Не очень старый. Но точно угадать трудно, ведь на лишайниках след держится годами.

Кому принадлежит этот след, Петрику или Евтушенко?

Спичкой измеряю длину следа — тридцать один сантиметр, это соответствует сорок третьему или сорок четвертому размеру. Я не знаю, кто из погибших носил такие большие сапоги.

День жаркий, в густохвойном настое, в запахе отогретых россыпей и влажных распадков. Мы иногда на минуту задерживаемся на краю прогалины, чтобы осмотреться. Павел разводит руками, что-то шепчет про себя. Потом вдруг кричит:
— Елиза-а-р!..

Никто не отвечает.

Стороной, молча, словно тайком, летят на юг птицы. В просини лесов теряются дали. Во всём пейзаже скорбь по ушедшему лету, которое отжило свой век и теперь уходит в глухие туманы, в неуютную зимнюю стужу.

Тропка ведёт нас вниз по гребню и, не дойдя до края метров двести, сворачивает на запад.

Загря неожиданно натянул поводок, глотнул влажными ноздрями воздух, остановился. Уши встали торчмя, вывернулись вправо. Что-то взбудоражило кобеля.
— Близко зверь! — шепнул Павел.

Загря продолжал сосредоточенно обнюхивать воздух. Слабое дыхание ветерка доносило до него какие-то еле уловимые запахи или шорохи из стланика. С минуту мы стояли не шевелясь, наблюдая за собакой.

Обычно, если близко зверь, Загря мгновенно это чувствовал и проявлял нетерпение. Но сейчас он медлил. Не спеша, осторожно, как балерина, шагнул вперёд…

Пошёл по тропке, обнюхивая пни, разглядывая какие-то невидимые нашему глазу следы на земле. Остановился, стал прислушиваться…

И зашагал дальше, тихонько, ни разу не натянув поводка.

Склон стал более пологим. Беркутов не видно. Не зря они эти дни кружатся тут над гребнем. Я хотел свернуть, но собака заупрямилась, повела нас немного вправо от тропы — теперь более энергично, готовая броситься вперед. Вижу, вздрогнула, уши сошлись острыми концами…

Кто-то близко. Кобель остановился. Я не слышу ничего, кроме собственного дыхания да бьющегося сердца. Стоим секунду… две… пять…

Загря срывается с места, делает огромный прыжок, тащит меня дальше. Я сбрасываю с плеча карабин. Слышу впереди шумное хлопанье крыльев. В воздух поднимается молча стая воронов. Они быстро скрываются за вершинами низкого леса. За ними беспорядочной стаей взлетают кукши.

Разгоряченный Загря рвётся вперёд. Ошейник до хрипоты сжимает ему горло. Ноги гнутся от натуги, впиваясь когтями в податливую почву. Я не могу сдержать кобеля, бегу за ним.

Чаща редеет. Появляются широкие просветы. Ещё сотня метров — и мы выбегаем на поляну, замкнутую со всех сторон невысоким стлаником.

Всё, что тут росло: мелкий кустарник, голубика, густо-зелёный мох, ерник — всё сломано, вырвано с корнями или затоптано. На разбросанных камнях красные, как кровь, пятна раздавленной брусники. Всюду на взбитой земле следы лис, колонков, медведей и помёт осторожных беркутов.

На поляне пировали хищники, и, кажется, долго.

Не может быть!

Под ногами чёрный ватный лоскут от телогрейки, остаток рукава рубашки, медная буссоль — спутник геодезистов.

Достаточно беглого взгляда, чтобы представить весь ужас разыгравшейся на поляне трагедии. Её следы всюду. Вот металлическая пряжка от пояса с огрызком ремня, клочок светлых волос, вдавленный чьей-то тяжёлой лапой в ягель, куски разорванных штанов, патроны от дробового ружья.

И всюду обглоданные кости…

— Кого же растерзали? — почему-то шепотом, едва не плача, говорит Павел.
— Только не Петрика, у него были рыжие волосы. Это Евтушенко.

Мы стоим подавленные. Не могу понять, что привело Евтушенко на эту поляну, так далеко от вершины гольца и от стоянки, в стороне от тропы, ведущей к ручью?

Дня остается совсем мало. Уже с глубоких ложбин Ямбуя веет прохладой, и с болот доносится грустная перекличка утиных стай, готовящихся в ночь покинуть родные места.

Отходим от поляны метров на двадцать; надо найти входной след Евтушенко. Я иду по кустарнику вправо, Павел — влево. Ниже мне попадаются остатки сапога — обгрызенная резиновая подошва с задником и каблуком. Измеряю длину — тридцать один сантиметр, как и тот след, который я заметил на тропе. Значит, там проходил Евтушенко.

Тропка, по которой мы спустились с гольца, ведёт к ключу. Очевидно, Евтушенко спускался за водою и должен был вернуться на голец. Что же привело его на поляну?

Нигде на ягеле не вижу следа сапог — тут Евтушенко не проходил. Не злой же дух Харги сюда его принёс! И вдруг замечаю волок — кого-то тащили по земле к поляне. Мох на ней сдёрнут, валежник разворочен, стланик примят в одном направлении.

Идём вместе с Павлом по волоку. Попались внушительные следы медведя на мягкой почве. Судя по отпечатку лап, зверь шёл с поляны как бы против волока, и поэтому мы не придали им значения.

— Шапка! — кричит Павел, показывая рукой вперед.
Она лежит под колодой, зацепившись за сук.

Да, это шапка Евтушенко. Сам он её шил из чёрного каракуля, на кожаной подкладке.

Дальше мы находим ружьё с перерванным ремнём, лосевую рукавицу. Я случайно заметил, что медведь наступал на землю, сильно вдавливая пятки задних ног. И тут нам все сразу раскрылось: медведь, пятясь задом, тащил на поляну мёртвого человека.

Откуда он его взял?

Метров через полтораста выходим на тропку геодезистов. Тут тоже всё взбито, протоптано, разворочено — следы борьбы. На стволе лиственницы находим мазки запёкшейся крови и клок светлых волос.

— Евтушенко убили здесь, на тропе, — сказал Павел. — Но с какой целью? Отнять документы? Ограбить? Какие могли быть при нём ценности? И неужели из-за этого надо было лишать парня жизни?
— Не торопись с выводами. Пока что мы видим лишь звериные следы. Не ранил ли Евтушенко медведя? Ружьё у него одноствольное, одним выстрелом не свалил, а перезарядить не успел, как тот напал на него, — вот что скорее всего.

И я проверяю ружьё. Оно заряжено, но ствол чистый, выстрела не было.

— Нет, не медведь! — возражает мой спутник. — Будь один случай с Евтушенко — другое дело. Не иначе тут банда живёт.
— Тогда почему они не взяли ружье?
— Оно не нужно им. Они боятся, что люди, попадающие сюда, к Ямбую, могут обнаружить их и донести кому следует, вот и убивают свидетелей. Мне кажется, и мы ведём себя слишком беспечно. Надо поостеречься, иначе сами пойдём на корм медведю. Не подкарауливает ли и нас тут предательская пуля?..

Его слова не на шутку встревожили меня. Точно я пробудился от долгого сна. Теперь малейший звук заставляет настораживаться. Окружающий нас кустарник наполняется подозрительными шорохами.

Мне хочется взглянуть на поляну глазами, для которых многое на ней уже не составляет тайны.

Оттащив труп человека от тропы, медведь поступил с ним так же, как и с любой добычей, будь то заяц, кабарга или сохатый. Он содрал на поляне мох, брусничник, повырывал кусты, натаскал валежника и всем этим прикрыл свою жертву. Этот хищник предпочитает мясо с душком…

Мы собрали всё, что осталось от Евтушенко, сложили вместе и накрыли стланиковыми ветками.

Возвращаемся на тропу. Ружьё Евтушенко оставляем, а шапку, рукавицы берём с собою. Направляемся к подножью.

— Стойте! — Павел хватает меня за руку. — Не там ли, где нашли котелок, погиб и Петрик?
— Всё может быть. Давай вернёмся, осмотрим близкие поляны.

Не могу освободиться от ощущения близости опасности. Не она страшна, а её предательская внезапность.

Совсем завечерело. Пробираемся осторожно, как воры. Но на­пряженность не может продолжаться долго. Проходит несколько минут, и мы как будто свыкаемся с обстановкой, шагаем смелее.

Идущий позади Загря неожиданно прорывается вперёд, поднимает морду и начинает носом деловито втягивать воздух. Его пушистый хвост, накинутый кольцом на спину, медленно расправляется. Что это означает?

Где-то недалеко, там, куда была обращена морда собаки, послышались подозрительный шелест стланика и шорох камней, как будто кто-то поспешно удалялся.

У Загри дрогнули стоячие уши. Переступая с ноги на ногу, он легонько натянул поводок и снова замер, весь обращенный в сторону стихшего шороха.

Павел схватил меня за руку.
— Слышали? Ей-богу, это человек! — прошептал он встревоженно, и я почувствовал, как неприятный холодок расползся по моей спине.

Загря, не поворачивая морды, скосил на меня глаза, точно и он понимал, кто ходит возле нас.

Конечно, это не зверь, собака вела бы себя иначе.

Павел не в силах сдержать себя и, чтобы разрядить напряженность, поднял ружьё и выстрелил. Звук всколыхнул стланик и, растекаясь по склону, долго тревожил тишину глухих ложков. За озёрами смолкло эхо, а напряженность осталась и в воздухе и в кустах.

Выстрел снял страх. Снова тихо в вечереющих зарослях. В ближнем перелеске, ссорясь, громко кричали вороны.
— Как вы думаете, ушёл или затаился? — спросил Павел, всё ещё прислушиваясь. Я неопределенно пожал плечами.
— Давай-ка подобру-поздорову возвращаться на табор. Ночью тут нечего делать. Завтра разберёмся, — предложил я, поворачивая назад.

Загря стоит, что-то по-своему соображает и, натягивая поводок, вышагивает вперёд, направляясь в сторону, где заглох подозрительный шорох. Иногда он деловито нюхает воздух. Мы держим ружья наготове и всё время наблюдаем за стланиками. Даже шорох под ногами точно током пронизывает меня.

Кобель на ходу тычет влажный нос в старый звериный след, то вдруг приподнимает морду и, вывернув уши, прислушивается. Всё это он делает без задора, как бы ради забавы.

Вдруг знакомое бормотанье беркутов. Вот они где!

Птицы, звонко хлопая крыльями, отрываются от земли и, не показавшись на глаза, улетают. Мы выходим на поляну. Видим ту же картину, всюду следы расправы, только здесь на лоскутах от одежды, на кирзе от голенища, на взбитом ягеле и сломанном кустарнике лежат следы более длительного времени.

Всё было понятно без слов — мы нашли останки Петрика.

— Негодяи, каких парней убили!.. — не может сдержаться Павел. — А вы говорите, медведь!

Я окончательно теряюсь. Не могли же Евтушенко и Петрик ранить медведя с одним и тем же исходом. Неужели на гольце живёт банда? Но ведь на всем склоне нет следов пребывания тут людей, кроме нас.

— Идите сюда! — Павел раздвинул стланиковые кусты.

Я заглядываю через его плечо — и столбенею: на камне лежит человеческий череп оскалом к нам, облитый ярким светом солнца. В пустых глазницах затаились тени. На лбу и на череп­ной коробке заметны борозды — следы зубов.

Немного поодаль, под соседним камнем, в трещине мы увидели порванный бумажник. Внутри были истлевшие бумажки, несколько монет и обманки для ловли хариусов. И там же, у пня, — пучок рыжих волос.

Я хорошо знал Сергея Петрика. Мы много с ним бродили по тундре нашего Севера, по тайге. Он был верным товарищем в трудных походах, в беде и весельчак в жизни. Кто мог подумать, что парень так нелепо закончит свою жизнь…

Мы опустили череп в щель между камнями и заметили это место.

— А что делали тут беркуты? — спросил Павел. — Съестного ничего же здесь нет.
— Да, это странно.

Решили найти их следы, Я спустился к нижнему краю поляны. Заметил свежие клочья шерсти. Вот оно что!.. На камнях лежали остатки недоеденного ягнёнка снежного барана. Беркуты принесли его с гольца и здесь растерзали. Присматриваясь, я увидел разбросанные повсюду давнишние заячьи и лисьи кости; видимо, эта поляна служила многим хищникам местом их пиршеств. Но почему здесь оказались и останки Петрика?

Мы уходим вниз по тропке к ручью. Уходим, ещё больше озабоченные таинственной гибелью товарищей.

Тишина в кустарниках давит тяжестью, а шаги кажутся слишком шумными. Павел то и дело оглядывается. Да и у меня ощущение, будто кто-то предательски целится в меня сзади…

Скорее бы выбраться на марь!

Ниже того места, где был убит Евтушенко, мы нашли котелок. Это подтвердило, что и Петрик и Евтушенко, спускаясь с гольца за водою, нарывались на засаду.

Но каким образом котелок Петрика попал на лиственницу, пока что остается загадкой.

В мареве вечерней дымки растворялись болота, и на зеркальную гладь озёр ложился тусклый свинцовый мрак надвигающейся ночи.

Неужели Павел прав, что где-то здесь, в глубоких складках Ямбуя, кто-то прячется, тщательно скрывая следы своего пребы­вания и ценою жизни других обеспечивает себе безопасность?! Теперь нет сомнений, что Елизар и эвенки тоже убиты.

Как назло, стало быстро темнеть. Во мраке тонут зыбуны, равнина. Звёзды стали ниже, ярче и теплее. Идём долго, с трудом переставляем уставшие ноги.

Наконец-то минуем последний перелесок. Проходим знакомую марь. И вдруг сквозь мрак ночи гостеприимно моргнул огонёк — кто-то живой на стоянке.

Отпускаю Загрю. Он несётся через кочковатую марь, исчезает из глаз. До нас доносится незнакомый звон боталов. Мы приближаемся к нему. Боталы звенят дружнее. Вот и стадо пасущихся оленей. Увидев нас, животные перестают кормиться, настораживаются.

В черноте с какой-то внезапностью возникает человеческая фигура. Мы останавливаемся, захваченные врасплох. Фигура молча надвигается на нас. Что-то угрожающее в медлительных движениях, в небольшой сгорбленности, в крадущихся, бесшумных шагах.

Позади в тучах блеснула молния. В мелькнувшем свете я увидел… Илью, готового разрядить бердану. Я мгновенно отбросил предохранитель затвора, шагнул к нему. Наступила та самая страшная минута, когда ты не владеешь собой и достаточен маленький повод, чтобы палец потянул за гашетку.
— Не надо стрелять, — произнес Илья и с облегчением опустил бердану.

Я отвёл в сторону ствол карабина. Снова затяжно моргнула молния, осветив на миг усталое лицо каюра. Вешаю на плечо ружье, и мы продолжаем стоять друг против друга в темноте.

Закапал крупный холодный дождь, и, кажется, от него стало легче на душе. Павел закурил, предложил Илье папиросу. Он не взял, достал из-за пазухи трубку, пригубил, зажёг спичку.

— Все люди сюда пришёл. — Илья кивнул в сторону лагеря, откуда доносился лай чужой собачонки. — Моя с ними назад вернулся. — Он произнёс это как-то просто, без злобы и длинно затянулся.
— Ты лучше скажи, где искать Елизара? — спросил я.
— Ямбуя ходи, назад нету! — ответил он и, чуточку подавшись ко мне, с жалобой в голосе добавил: — Моя худо ему не делай. Не делай худо, понимаешь! — И это было сказано так искренне, что нельзя было не поверить.

— Мы вчера нашли на гольце твою гильзу от берданы и свежие окурки. Кто был на этих днях на вершине? — спросил я как можно ласковее.
— Елизар.
— Но ведь он не курил!
— Окурки Елизара. Он потерял накомарник, брал у меня махорку и бумагу, чтобы курить, мошку дымом отгонять. И гильзу я давал, он свистел в неё, рябчиков подманивал… На Ямбуй я не был…

На стоянке людно. У большого костра нас встретили опечаленные товарищи. Они узнали от Ильи, что случилось под Ямбуем с Елизаром. Мы здороваемся, стоим молча, будто виноваты.

Прибыло подразделение Георгия Цыбина: четверо геодезистов и два каюра. Павел уже трясёт в своих объятьях рыжего Степана — шутника и задиру, нашего общего любимца.

Бородатые, обветренные, изъеденные комарами лица при свете костра неузнаваемы. На них усталость и привычное безразличие. Одежда выцвела, поизносилась, украсилась латками. Этих людей уже ничем не удивишь.

Присаживаемся с Цыбиным на бревно возле костра. Цыбин среднего роста, прекрасно сложенный и закаленный в тайге, спортсмен. Густая чёрная борода окаймляет молодое обветренное лицо.

— Как же вы искали Евтушенко? — спросил я его. — Он ведь лежал убитый почти на тропе, что идёт с вершины Ямбуя к ручью. Там же, немного выше, был убит и Петрик.
— Мы искали их живыми, а не мёртвыми. Никто и не подумал тогда искать их на склоне гольца, а тем более убитыми. Все считали, что они заблудились на болотах, — ответил наблюдатель и скосил на меня черные глаза, в которых полыхали отраженные блики костра.
— Кто же убил? — спросил Рыжий Степан, яростно толкнув головёшку в огонь.

Наступила глубокая тишина. Все повернули ко мне обросшие щетиной лица.
— Не иначе кто-то скрывается на Ямбуе, — убеждённо ответил за меня Павел и, выхватив из жара уголёк, запалил цигарку. — Бандиты! Они не терпят присутствия людей. Несколько раньше убили двух эвенков. На счету этих негодяев ещё есть кто-то.

— И Елизара убили? — спросил Цыбин дрогнувшим голосом.
— Вероятно. Мы не нашли его трупа, но он вряд ли может быть исключением.
— Ну и дела, будь они прокляты! — возмущается повар Федор.
— Где нашли останки Петрика и Евтушенко? — спросил Цыбин после долгой паузы.
— В стланиках на северном склоне гольца. Спасибо Загре. Не знаю, какую награду ему выхлопотать.

Все глянули на лежащего поодаль от костра кобеля. Кто-то бросил ему кусок копчёнки.

За эти дни я чертовски измотался. А сегодня особенно. Мне даже трудно встать, чтобы дойти до полога. Ни о чём не хочется думать. Спать, спать и спать!.. Только бы добраться до спального мешка!

— Павел, — зову я радиста. — Дай мне журнал. Не забудь после ужина накормить и привязать Загрю.

С трудом вспоминаю, что именно надо сообщить в штаб экспедиции. Пишу:
«Плоткину. На склоне Ямбуя в нижней зоне стлаников обнаружены останки Петрика и Евтушенко. Возможно, они были убиты на тропе, по которой наши люди ходили с вершины гольца за водою. Если это так, то убийцы живут в районе Ямбуя. Обстановка очень сложная. Поторопитесь с переброской солдат и с ними опытного работника уголовного розыска. Быков ещё не найден. Отвечайте семь утра».

— Слушай, Цыбин, — обратился я к наблюдателю. — Мне ка­жется, мы слишком беспечно ведем себя. Надо назначить на ночь дежурных. Пусть четыре человека поочередно караулят лагерь по два часа. Только не спать. Костра большого не разводить.
— Всё будет сделано.
— В случае чего сразу будите меня, и люди пусть спят настороженно. Чем чёрт не шутит! Всякое может случиться.

Я отказываюсь от ужина — даже голод отступает перед усталостью. Усилиями воли заставляю себя сесть за дневник. Но о чём писать? Так много событий прошло за сегодняшний день. Не могу отобрать для записи главное, забыл, как строить фразы. Пишу чужим, неразборчивым почерком, и мне кажется, что мысли рождает сам карандаш.

Наверх


 

Ходили с нами в поход или на прогулку?

Поделитесь мнением о нашей работе с остальным миром.
Просто нажмите на кнопку и заполните форму