Меню
Назад » » »

Глава восемнадцатая. Ночной поединок

46 просмотров

Растеклись по синеве тучи. От звёзд чуточку посветлело. Обозначилась котловина, и даже просветы в зарослях. Свежая струя воздуха набегает на лицо. Это очень хорошо: ветерок уносит наш запах от котловины к подножью гольца, и появление медведя мы сможем заметить раньше, чем он обнаружит нас.

Невидимая птичка пикнула в чаще и смолкла, точно умерла. Загря, не шевелясь, посмотрел на меня, как бы пытаясь разгадать, какое впечатление произвёл на меня этот первый ночной звук. Но вдруг кобель мгновенно вывернул уши влево, туда же скосил глаза, и редкая щетина на его нижней губе задрожала.

Затаив дыхание, слежу за ним. Кто-то рядом наступил на опавший ольховый лист, послышалось еле уловимое дыхание. Руки инстинктивно хватают карабин. Загря и теперь не повернул головы на звук, только сильно скошенные глаза неподвижно застыли на каком-то предмете.

По направлению взгляда собаки появился живой рыжий комочек. Бурундук! Зверёк догадался, что обнаружен нами, поднимает крик. Я угрожаю пальцем Загре — лежать! Он как будто успокаивается, но с его морды не сходит напряженность.

А бурундук носится вокруг скрадка, то взберётся на стланик, то на пень и писком своим явно выражает протест. Наверное, под нами находится вход в его нору и из-за нас он не может попасть в неё. А уже пора спать, дни — то у него в эту пору полны больших забот.

Загрю раздражает близость бурундука, и хорошо, что тот догадался вовремя исчезнуть, а то бы кобель не посмотрел на мои предупреждения.

Появились жёлтоглазые совы, настал и их час. Они беззвучно, как тени, носятся над котловиной, кружатся над холмиками, ненадолго исчезают в темноте. Оживает притихший на время мир. На добычу выходят ночные хищники. Они тоже неслышно бродят всюду по закрайкам болот, по перелескам, шныряют по кустарникам. Всю ночь тревожно спят и их жертвы.

В темноте возникают два светлячка. Они проплывают над котловиной, как блуждающие огоньки, и гаснут у ближнего холмика. Справа доносится писк. На болоте вдруг неистово закричал гусь, захлопал предсмертно крыльями и смолк.

Ночная жизнь леса, жизнь болот и перелётных птиц, хищников всегда захватывала меня. Что-нибудь да подсмотришь, откроешь для себя новое, но сейчас всё это проходит где-то стороною, не задевая сознания и не отвлекая от напряженного ожидания.

Появляются летучие мыши. Их много. Но они быстро рассеиваются в ночном пространстве, и только пара продолжает бесшумно носиться над холмиками.

Какая-то тень быстро прошмыгнула по котловине, и возникший шорох оборвался у трупа медведицы. Затем послышалось ворчание, что-то хрустнуло и стихло.
«Соболь», — мелькнуло в голове.

Загря всполошился было, вскочил и за это получил по носу щелчок. Но ему трудно сдерживать себя, если ветерок забивает нос острым соболиным запахом, который всегда будоражит его до бешенства.

Ещё одна тень вынырнула из густой тьмы стлаников, застыла на миг пенёчком и бросилась к противнику, затаившемуся у трупа медведицы. Писк, драка, возня взбудоражили уже устоявшийся покой ночи.

Клубок сцепившихся соболей, гремя камнями, катится вниз, всё ближе к скрадку. Хищники уже в пяти метрах от нас. В яростной схватке они рвут друг друга, храпят, задыхаясь от злобы, и вдруг клубок разрывается, посрамленный зверёк бросается наутёк, ищет спасения в стланиках. Погоня затихает в зарослях кустарников. Драка соболей привлекла филина. Он кружится над холмиками лохматым силуэтом. Ухнул, будто стрельнул холостым зарядом, и исчез.

Сторожкая ночь сгустилась над котловиной. Только ветерок веет прохладой в лицо да табун бесформенных туч молча наплывает на небо.

Над ближним холмиком вспыхивают светлячки, они мигают на одном месте, как свечи у гроба. Потом внезапно гаснут.

Но что это? Холмик шевелится и как будто разваливается. Меня словно током пронизывает, окатывает холодным потом. Хватаю всполошившегося Загрю, подминаю под себя. В темноте замечаю, как с Елизара сползает телогрейка. Покойник в чём-то светлом поднимается на четвереньки, смотрит в нашу сторону живыми глазами. У меня леденеет кровь. А Елизар ещё чуточку приподнялся. В ужасе протираю глаза…

Нет, это не привидение и не галлюцинация. Покойник снова припадает к холмику, и под ним звонко треснула сухая веточка. Мои руки, как бы сами по себе, выбрасывают ствол карабина вперёд, к небу, и немую темень ночи разрывает огненный взрыв…

В блеске мигающего света я увидел на теле Елизара рысь, узнал её по светлой шубе, по куцему заду и по злому кошачьему взгляду. Она, словно отброшенная звуком, рванулась в кустарник и бесследно исчезла, растаяла в черных зарослях.

Выстрел снимает страх. Всё остается на месте, лишь обманутое сердце ещё тревожно стучит. С болью думаю, что ночь ведь только начинается. Что же будет со мной дальше?

Неужели я разучился владеть собою? И тут впервые меня охватывает сомнение. Только поддайся этому состоянию — и ты станешь мерзким трусом.

Хорошо, что со мною мой верный четвероногий друг! Хочу поймать его, прижать к себе и не отпускать, но он неожиданно вскакивает и, сгорбив упругую спину, настораживается. Повернув голову к восточному склону гольца, нюхает воздух, вдыхая его короткими глотками, и нервно переставляет передние ноги — верный признак присутствия зверя.

Я приподнимаюсь. Темень захватывает котловину. Загривок у Загри щетинится, острые когти глубоко вонзаются в землю, и, чуточку осадив назад, он уже готовится к прыжку.

Я даю ему в бок пинка, но собака не обращает на меня внимания. Где-то там, на склоне гольца, откуда слабый ветерок набрасывает подозрительный запах, ходит зверь, но какой?

Вдруг чётко доносится грохот камней под чьими-то торопливыми шагами.

Стук камней обрывается у нижней границы россыпи. Снова тихо-тихо. Медведь, кажется, догадывается, что возле его добычи кто-то есть, неслышно крадётся по просветам зарослей.

У меня словно лопнуло сердце, и горячая кровь хлынула по всему телу.

Опять загремели камни, и уже совсем близко.

Загря не выдерживает, вырывается из скрадка, тащит за собой и меня.

Теперь наша встреча неизбежна. Но проклятая темень, ничего не вижу!

Уже у самого края зарослей стукнул отброшенный в прыжке камень, ещё и ещё…

Ближе хрустнула веточка…

И опять всё оборвалось. Нет, не грохотом камней страшна эта ночь, не гневом зверя, не темнотою, а молчанием, затаившейся тишиной.

Зверь сползает в ложок вместе с шорохом потревоженной им россыпи.

В углу котловины, куда направлена морда кобеля, возникает большое тусклое пятно. Это он! Прикладываю к плечу карабин и холодею — не вижу ни мушки, ни ствола, между нами сомкнулась тьма…

Но вот пятно вдруг оживает, становится заметным, увеличивается, наплывает на нас…

Дорога каждая секунда. Окаянные тучи окончательно заслонили свет. Загря отрывает ремешок, вырывается вперёд. Я шагнул было за ним и остановился в беспросветной тьме. Отчаянный лай собаки взбудоражил тишину. Зверь бросается на Загрю, но у него не хватает ловкости поймать его. Я не стреляю — не вижу цели. Поражаюсь своему спокойствию, точно окаменел в эту решающую минуту.

Кобель работает с невероятным остервенением и, отступая, ведёт на меня зверя. Вот он вырисовывается из мрака бесконтурной глыбой, уверенный, злой, всё ближе и ближе. Я крепко прижимаю ложе карабина к плечу. Проклятье, опять не вижу мушки! Лай собаки, стон зверя, грохот камней сливаются в один нескончаемый гул. Вижу, чёрное пятно уже подходит к холмику с медведицей, но вдруг ринулось напролом в ночные заросли…

Медведь не бежал — канул без единого шороха, растворился в темноте, исчез, как след птичьего крыла, скользнувшего по поверхно­сти озера.

«Ушёл, сатана!» — подумал я, прислушиваясь к наступившей тишине.

Потом где-то за логом снова залаял кобель, затрещал стланик, послышалось тяжёлое сопение. Наперерез бы надо, наперерез, да куда побежишь, ничего не видно!

На востоке голец отделился от неба, и облачко над ним посветлело. Где же луна?

В грохот камней на россыпи ворвался вой Загри, и я услышал удаляющийся бег зверя. Но он не удрал, нет, стал обходить меня с тыла и затаился совсем недалеко от котловины.

Что же я буду делать, если людоед налетит на меня? В двух шагах ничего не вижу.

Проходят долгие минуты ожидания. Ни медведя, ни Загри.

Взошла луна. Как же непростительно она опоздала!

От холмика, у которого я стою, беззаботно уплывают в чащу два светлячка, и там гаснет их прерывистый холодный свет. Прошмыгнула горбатая тень соболя и замерла в недвижимом воздухе хищным силуэтом. Пониже котловины раздался короткий, дрожащий крик совы; серебристым лоскутом она плавно парит над просветами и исчезает в сумраке. Где-то встрепенулась сонная птица.

Кто-то в зарослях протяжно простонал и смолк. Кто бы это мог быть? Не почудилось ли?

Вот опять донёсся стон, долгий, протяжный… Боже, да ведь это же Загря! И я, не рассуждая, забыв про опасность, бросаюсь в заросли.

Бегу по еле заметным просветам. Перескакиваю через рытвины, кустарник, спотыкаюсь о камни, замаскированные лишайником.

За волнистым гребнем на россыпи в ложке лежал Загря с беспомощно болтающимися в воздухе ногами. Увидев меня, пес с трудом пошевелил головою, попытался встать и от боли заскулил.

Хватаю его за передние лапы, вырываю из щели. Он ревёт, болезненно поджимает левый бок, хватает пастью мою руку, но не кусает. На пальцах чувствую липкую влагу, кровь. Видимо, медведь хватил его так сильно, что кобель, проделав в воздухе сальто, попал спиною в щель между крупных камней и не мог сам выбраться. Но вот что удивило меня: зверь не растерзал его.

Скорее назад! Скорее из зарослей, где всё враждебно и где ночью в темноте ты беспомощен, как слепой щенок!

Загря припадает на все четыре ноги, еле поспевает за мною. Вид у него неважный.

Миную нижний ярус густых колючих стлаников, шаткую рос­сыпь. Вдруг показалось, будто зверь гонится за мною. Мгновенно поворачиваюсь лицом к опасности...

А кругом нерушимый покой осенней ночи да стланики, слегка затуманенные лунным светом. Ловлю спокойный взгляд Загри. Мне становится неловко за себя...

Вот и котловина. От холмика бросаются во все стороны вспугнутые нами тени. Видимо, уже по всей округе среди хищников разнеслась весть о медвежьей добыче, и любители поживиться сбежались на ночной пир. Из темных закоулков чащи за нами следят соболи, колонки, слышится злобное фырканье горностая.

Большая ночная птица прошмыгнула низко над котловиной и, исчезая во мраке, бросила протяжно: «Куу-и… Куу-и…».

Стою у тела Елизара. Рядом у ног лежит Загря. Он как будто оглох, потерял чутьё. Тяжело дышит и, изредка вытягивая морду, безучастно смотрит в пустое небо.

«Неужели Загря после этого случая будет бояться медведя?» — с горечью подумал я.

Накрываю Елизара телогрейкой, отброшенной рысью. Укладываю Загрю под холмиком. Боже, ещё только одиннадцать часов, а я уже поглядываю на восток, жду рассвета. Как нестерпимо медленно тянется время!

Луна высоко над Ямбуем. В светлой бездне утонул узор боло­тистой равнины. Ушли в туман озёра. Ветерок, еле дыша, колы­шет чащобу. Сколько очарования в этой лунной ночи, и как тяж­ко думать, что для нас с Загрей она полна опасности, что в её об­манчивом покое нас подкарауливает смерть!

Сильно похолодало. Стоять всё труднее. Веки тяжелеют. Неодолимой тяжестью наваливается сон. Не знаю, как бороться с ним… Одним рывком разрываю рубашку на груди — так, кажется, легче.

Дремлют скалы, мари. За каменными грядами Ямбуя спят люди, бубенцы на шеях оленей, речные перекаты. Всё спит, и только я один стою, будто распятый, у холмика.

Незаметно теряю связь с окружающим, опять забываю, зачем я здесь, кого жду. И кто-то добрый незаметно уводит меня в чудесный мир, не знающий тревог…

Из рук выпадает карабин, больно бьёт по ноге, и я вырываюсь из пагубного забытья. Сбрасываю телогрейку, разорванную рубашку. Остаюсь полуголым с патронташем на животе. Проходят минуты. Мороз впивается в тело. Пальцы замерзли, не подчиняются мне. Я дышу на них, растираю, пока они не оживают. Сам немного отогреваюсь.

И, как всегда в трудные минуты, вспоминается далёкий родной Кавказ, с седыми снежными вершинами, со сторожевыми пиками, с тенью чинар, с костром под ними, с пасущимися конями на душистой поляне и с луною, холмы, что виднелись за станицей, таинственные дебри лесов…

Эти грёзы детства ушли со мною в жизнь светлыми; я храню их, как бы проверяя временами: о чём мечтал ещё веснушчатым мальчишкой у околицы и чего добился в пятьдесят…

Как щедра на обещания была та далёкая кавказская луна! Это она привела меня к Ямбую, заставила стоять у трупа Елизара, втянула в рискованный поединок с людоедом. И невольно подума­лось: зачем на этой мудрой земле, где столько красоты,— зло, вражда и смерть?!

Шум крыльев явно не ночной птицы прервал мои думы. Птица пролетела над котловиной молча, торопливо, и уже по этому мож­но было догадаться, что она вспугнута с насиженного места.

Загря поднял морду. Я пристально обвёл глазами край зарос­лей, держа карабин наготове. Вот пронёсся, как оглашенный, бекас...

Ясно: кто-то идёт.

Проходит минута, вторая...

Ожидание становится тягостным.

Вскакивает встревоженный Загря. И вдруг взгляд задерживается на светлой полоске под тёмным сводом стланика, метрах в двадцати от меня. Пытаюсь вспомнить, была ли она раньше? Отвожу взгляд влево и снова подвожу его к пятну. Нет, не была!

Прикладываю ложе к плечу.

Но не успеваю выстрелить — пятно исчезает.

Вижу, правее, в том же провале, снова появляется пятно, но больше и яснее. Это, кажется, белая манишка на груди людоеда.

Чувствую, как в меня впиваются звериные глаза, и будто полчища муравьёв бегут по спине вверх и вниз…

Пятно приземлилось, сузилось, зверь как будто готовится к прыжку.

Подвожу к нему ствол карабина. Целюсь, помня, что от этого зависит — жить тебе или нет!

Выстрел моргнул ярким светом. Я увидел зверя. В следующее мгновенье он метнулся к закрайку, упал и остался на еле заметном ягеле тёмным бугром.

С трудом переставляя ноги, неслышно подошёл к нему. Зажёг спичку…

У ног лежала убитая росомаха.

Чертовски обидно, но что поделаешь, если мне сегодня не ве­зёт.

До рассвета ещё два часа — целая вечность. Вряд ли так дол­го я смогу бодрствовать. Всю ночь стою на ногах, как за какую- то провинность. И не сойду ли я с ума от этих безнадёжных ожи­даний? Разве уйти из котловины, забраться в россыпи, разжечь костер?..

Но и там, у огня, не спасёшься от людоеда. Да и нельзя бросить труп Елизара.

В тайге жизнь и смерть всегда ходят рядом.

Что же делать?

Земля, как магнит, тянет к себе, вот-вот упаду и не встану. Страшно хочется согреться и уйти от всех этих неудач. Я уже не в силах владеть собою, защищаться. У меня даже страха не оста­лось —- что может быть позорнее!..

Ноги подламываются, не могут удерживать тяжесть тела. Опускаюсь на землю, приятная слабость растекается по всему телу. Нащупываю руками Загрю, прижимаю к себе. И вдруг в полудремоту врывается вой: «Ую-ю!..»

Вскакиваю.

Это ветер. С жутким посвистом он налетает на стланик, расползается по склонам гольца, уходит на болота. Повалил густой, липкий снег. Будет ли когда-нибудь конец этой ночи! Или так и останутся мрак, холмик и воющий стланик?

У подножья гольца протяжно взревел зверь. Мне почему-то показалось, что в руках у меня не карабин, а палка. С ужасом ощупываю ружьё: не начинается ли у меня галлюцинация?

Возникают новые сомнения: а есть ли в карабине патроны?..

С нервной поспешностью отбрасываю затвор и с облегчением убеждаюсь, что всё в порядке.

Ветер налетает мерными порывами. Ритмично колышется раз­лохмаченный стланик, а мне кажется, будто рядом, у знакомого берега, бушует море. Перед глазами вздымаются чёрные волны, гребни бьют в лицо серым колючим холодом. Я вижу валун, об­глоданный водою,— на нём мы в юности загорали на солнце после долгого заплыва в море. Всё тут с тех пор осталось неизменным: тот же утёс, со строгой линией обрыва, в шапке из вечнозелёного самшита, те же обломки под ним, мокрые, затянутые скользкой слизью, то же море, то коварное, то ласковое, и тот же извечный шёпот гальки под волнами.

Валун кажется ещё горячей от давно погасшего солнца. Весь какой-то податливый, мягкий. Я припадаю к нему, за­пускаю закоченевшие пальцы рук глубоко в тепло. Какое блажен­ство!..

Открываю глаза. Странно — сижу под холмиком. Никакого мо­ря. Только гудит по ветру стланик да кромешный мрак вокруг. С трудом поднимаюсь.

Долго не могу вырваться из завороженного состояния, на­веянного теплом моря. Стою как на подпорках, один на весь мир...

Чу! Что это? Угрожающий медвежий рёв. Совсем рядом. Пово­рачиваюсь к нему. Слышу близко шаги. Вижу медведя. Он подми­нает под себя Загрю и, поднимаясь, бесконечно вырастает передо мною. Я вижу его зеленоватые глаза, ржавые клыки, пасть. Он заносит свою могучую лапу над моею головой. Я отскакиваю, стре­ляю в упор...

Зверь застонал и, падая, обрызгал меня липкой кровью...

Вот и кончился поединок.

...Но почему я лежу на земле, почему рядом Загря и так удив­лённо смотрит на меня? Где же людоед, ведь я видел, как он сва­лился к моим ногам. И лицо мое оказалось сухим. Проверяю ка­рабин — в нём целы все патроны. Долго растираю лоб, прихожу в себя.

Не помню, когда стих ветер, встали стланики и продырявилось небо. Стало тихо-тихо...

Ничто так не страшит человека: ни пур­га, ни стужа, ни полярная ночь, ни землетрясение, как безмолвие. Страшно оно потому, что не знаешь, как бороться с ним, и ничего не можешь противопоставить ему.

Наконец-то до слуха долетают робкие звуки утра. Они окон­чательно будят меня. В посветлевшем воздухе обозначился контур котловины. Вижу у своих ног труп Елизара. И, как что-то очень далёкое, вспоминаю людоеда, будто с тех пор, как я оказался тут, прошла вечность.

А вот и дятел ударил. Расползся долгожданный звук по зарослям, свалился в равнину.

На востоке горизонт отделился от хмурого ночного неба. Тронулись тени. И как-то сразу, точно по сигналу, на болотах послышался птичий гомон…

Утро. Какое счастье! Даже не верится, что я дождался его, что снова увижу людей, солнце, смогу отогреться у костра.

— Ого-го!.. — перекрывая звуки наступающего утра, сползает с россыпей человеческий голос.
— Ого-го! — отвечаю я и окончательно убеждаюсь в том, что я жив и что уже утро.

Сырой, пасмурный день начинается за Ямбуем. Из тьмы уже прорезались крутые бёдра скал. На равнине обозначились озёра. Свет струится из глубины вселенной, обнимая настывшую землю.

Слышу людские голоса. Хочу пойти навстречу товарищам, но не могу сдвинуться с места — ноги не мои.

Из чащи с берданой наготове высовывается Карарбах. Я пытаюсь улыбнуться. У старика на морщинистом лице вспыхивает удивление. Он вскидывает ружьё на плечо и, вытянув вперёд руки, спешит ко мне. Хлопает загрубевшей ладонью по моему плечу и что-то бормочет на своём непонятном мне языке.

За ним появляются Цыбин, Павел, Долбачи. Они разом подходят к Елизару, снимают шапки. И все мы долго стоим молча.

У Павла затуманились глаза, дрогнули подбородок и губы. Он опустился на колени.
— Прости, Елизар, я не думал, что так получится, — прошептал он.

Ко мне подошёл Цыбин.
— Убили людоеда, а? — спросил он.
— Здесь, видимо, все против нас.

Цыбин с изумлением посмотрел на меня.
— Мы слышали ночью стрельбу, решили, что с людоедом по­кончено.
— С вечера и я был уверен, а оказалось всё не так просто.
— Что же случилось? — спросил он.
— Как видишь, ничего особенного. Остался жив, а могло быть и хуже.
— Страшно, да?
— Нет, не страшно, а безрассудным было оставаться одному на ночь, но я не мог поступить иначе. Оставить же с собой Ка рарбаха не решился. Признаться, я не думал, что все так хорошо кончится. Проклятый людоед, он ещё потешится над нами!
— Значит, медведь жив? — произнёс с полной безнадёжно­стью Цыбин.

Немного помолчали.
— Хорошо бы сейчас костёр развести и согреться, потом всё расскажу.

Карарбах и Долбачи не стали дожидаться моего рассказа. Им захотелось самим разгадать, что произошло в котловине ночью. Они долго ходили по просветам в кустарниках, рассматривали следы. Потом подошли к убитой росомахе, чему-то удивились.

Стланиковые дрова разгораются быстро. Лёжа у костра, я с наслаждением глотаю горячий, смольный, разбавленный дымком воздух, подставляя огню то грудь, то спину. Хорошо, что есть на зем­ле стужа, пурга, иначе люди не знали бы прелести огня.

Я не сопротивляюсь усталости, отдаюсь ей полностью и засыпаю.

Наверх


 

Ходили с нами в поход или на прогулку?

Поделитесь мнением о нашей работе с остальным миром.
Просто нажмите на кнопку и заполните форму