Меню
Назад » » »

Глава пятнадцатая. Ночь неожиданностей

71 просмотр

Успеваю стащить с ног сапоги и, не раздеваясь, зарываюсь в меховой мешок. Сон быстро овладевает мною, отступают земные дела, будто проваливаюсь в небытие…

Остаётся живым только слух, но и в нём жизнь отражается, как отдаленное эхо. Вот он что-то уловил важное, какая-то тревога врывается в сон. Не могу прийти в себя, открыть глаза, не знаю, где и кто я, — крепок сон уставшего человека в тайге.

И только когда залаял Загря, я, как от грома, мгновенно пробудился.

От Реканды, залитой лунным светом, приближалось пощёлкивание копыт гружёных оленей.

— Кто идёт? — раздаётся в тишине строгий окрик дежурного Цыбина.

«Значит, уже за полночь»,— соображаю.

— Что орёшь, как сумасшедший, не видишь, олень пугается, — слышу, узнаю голос Лангары. — Лучше чай грей, дорога длинный был.
— Какая нужда ночью по тайге оленей гнать? — удивляется Цыбин.
— Плохую новость везём начальнику, — говорит Лангара.

«Что ещё случилось? Неужели Аннушка умерла?» И я тороплюсь выбраться из спального мешка. Но меня опережает Лангара. Она отбрасывает край полога и не присаживается, а падает на подстилку. На её лице и усталость от долгого пути, и тревога. В ожидании, что вот сейчас с её уст сорвётся что-то страшное, забываю даже поздороваться.

— Амакан твой люди кушал! — выпаливает она и ловит проницательным взглядом мои глаза.
— Медведь?! Не может быть!
— Ха! Думаешь, напрасно два дня оленей маяли, скоро ходили, догоняли тебя?!
— Постой, постой! Уж ты-то, Лангара, отлично знаешь, что медведь боится человека и по своей доброй воле вообще не нападает, разве только шатун, а ведь ваши и наши люди погибли летом, когда не бывает шатунов.
— Это дурной амакан, не шатун. Шибко плохой зверь. Он постоянно люди кушай.

— Людоед? Медведь — людоед?!
— Во-вот, людоед!
— Я никогда не слышал о медведе — людоеде. Не ошибаетесь ли вы с Карарбахом?
— Нет, — твёрдо говорит она. — Раньше не было — это правда, а теперь есть. Человеку не дано всё сразу знать. Вот послушай! Мы три дня назад встретили альгоминских пастухов, они сказали: на Ямбуе людоед. Карарбах тоже не верил, потом говорил мне — надо скоро ходить, догонять начальника, а то его съест амакан. Вот мы и пришли.
— Спасибо и тебе и Карарбаху. Но, право же, трудно поверить, что всех ваших и наших людей съел медведь. Почему ты думаешь, что альгоминские пастухи не ошиблись?

Лицо Лангары кривит ироническая улыбка.
— Когда тебе под ноги падает шишка, не топчи её, надо поднять, хорошо смотреть, пустая она или с орехами. Карарбах не погнал бы оленей, если бы не верил, что люди съел амакан.
— А как же с Харги? Ты же меня убеждала, что на Ямбуе злой дух и что это он посылает людям несчастье.
— Э-э!.. — Она грозит мне пальцем, шепчет: — Не говори так. Мы ещё не знаем, где стоит чум злого духа и кто толкает амакана кушать людей. Сам амакан не догадается. Это я тебе правильно толмачу.

— Пока мы с вами, Лангара, кочевали, — тут ещё один наш человек пропал.
— Недавно?
— Несколько дней назад.
— Ую-ю!.. — удивилась старуха. — А ты не веришь, что в людоеде злой дух живёт. — И, легко поднявшись на ноги, она спешит с этой новостью к Карарбаху.
— Лангара, — кричу ей вслед, — почему ты ничего не сказала про Аннушку? Жива ли она? Старуха приостанавливается.
— Ей лучше. За неё тебе Битык стрелы к луку прислал.
— Спасибо. — Бесконечно обрадовала она меня. — Ты же говорила, что от этой болезни нет лекарства. Человек, как видишь, оказался сильнее Харги.

Лангара отбрасывает со лба нависший клок седых волос, смотрит на меня леденящим взглядом и, не проронив ни слова, уходит к Карарбаху.

Весь лагерь на ногах. Всех потрясла новость, привезённая эвенками. Никто не слышал такого случая даже в охотничьих побасенках.

Пока Карарбах развьючивал оленей, старуха рассказала ему о гибели Елизара. Эта новость поразила его не меньше, чем нас весть о людоеде.

Он протягивает мне обе руки с потертыми ладонями, жилистые, в трещинках, со скрюченными пальцами. Я сжимаю их, и мы молча смотрим друг на друга. На его старческом, всегда печальном лице неловкость, будто он виноват в нашем несчастье, в гибели Елизара.

На огне уже бушует чайник. Уставшие гости присаживаются к костру. Лангара достаёт из потки посуду, лепёшки, сахар, отварное мясо. Карарбах тайком осматривает лагерь, людей, палатки, вьюки. Подолгу задерживает взгляд на незнакомых предметах снаряжения наблюдателей.

Цыбин разливает эвенкам по кружкам чай.
— Чего смотришь, голодный? — обращается ко мне старуха. — И она срезает ножом с ребра толстую стружку трёхслойного жирного мяса, откусывает, остаток подаёт мне. — Садись, ешь, мясо сокжой шибко хорошо. Сказали, что ты медведя убил.
— В стланике осталось, поздно было, торопились… Это, верно, и был людоед.
— Почему ты так думаешь? Может, ошибаешься, амакан одинаковых много?
— Я его хорошо приметил. Он позавчера чуть не съел меня, спасибо Загря выручил.
— Он тебя ловил? — Она перестала жевать, смотрит на меня удивленно.
— Ловил, да не поймал.
— Ты узнал его?
— Ну конечно.
— Однако такого амакана пуля не берёт. — Лангара проглотила тугой комок нежеваного мяса и, обратясь к Карарбаху, занятому едою, стала оживленно рассказывать ему о нашей встрече с людоедом.

А я вдруг вспомнил случай в ловушке, свирепость зверя, поверил, что и Петрик, и Евтушенко, и эвенки — наверное, и Елизар Быков — были схвачены и растерзаны медведем. Это более вероятно, чем все наши предположения. Только поведение Ильи остаётся пока загадочным.

Карарбах внимательно выслушал Лангару. Его не обрадовала новость и даже жирное мясо убитого медведя. Он неопределенно повёл плечами и недоверчиво посмотрел на меня. Разве старик поверит, что можно убить медведя, в котором поселился злой дух?!

— Он тоже говорит, ты ошибся. Такого амакана убить — всё равно что Харги убить, а ты разве не знаешь, что злого духа даже пуля шамана не берёт. Ты убил другой амакан.
— Нет, нет, то был людоед, я узнал его.
— Амакан все похожи один на один, только рост делает их разными.
— Говорю, людоед убит.
— Потом посмотрим.
— А ты знаешь, Лангара, мы ведь с Карарбахом когда-то встречались в Омахте. Спроси его, помнит он меня?
— Однако, ты ошибся, старик давно туда не ходит, это другой был,— говорит она, но всё же спрашивает Карарбаха.

Тот всматривается в меня долгим, испытующим взглядом и отрицательно качает головою.

— Нет, он тебя не видел, иначе обязательно бы вспомнил,— категорически заявляет старуха.
— У вас была дочь Уля?
— Была... Она умерла от легких. Ей было двадцать лет, толь­ко двадцать... А кто тебе это сказал?
— В тот вечер, когда Уля умерла, я и встретился с Карарбахом. Он просил у председателя кусочек рога для больной.

Лангара возбужденно переводит мои слова старику. Тот утвер­дительно кивает головою и затем что-то объясняет старухе.

— Он помнит, тогда у председателя сидели двое лючи,— го­ворит Лангара.— Один совсем не похожий на тебя, а другой с бо­родой, у него на поясе висел большой нож, как пальма.
— Это и был я.
— Ты был?! Почему раньше не сказал?
— Не мог вспомнить.

У Карарбаха густые брови сходятся, лицо мрачнеет: видимо, этот разговор вызвал в нём горькие воспоминания о вечере в Омахте. Он дотягивается до меня, кладёт шероховатую ладонь на мою руку...

Кажется, узнал.

— С тех пор как умерла Уля, Карарбах не был в Омахте,— говорит Лангара.— Шибко обидел его председатель, забыть не хо­чет. А теперь и Омахты нет, пустой берег...

Мы помолчали. Старик достал трубку и, не отрываясь от своих дум, набил её табаком, но не закурил, так и осталась она в отяжелевшей руке.

— Тогда со стариком была шустрая девчонка Сакарды. Не скажешь, Лангара, где она теперь?
— Ты знаешь Сакарды? Это наша Инга. Она теперь уже мать.
— Сакарды — Инга?! — радостно удивился я.— Какая досада, что мы не узнали друг друга!
— Может, ещё встретишься. В тайге все тропы сходятся,— сказала Лангара и, чуточку отодвинувшись от меня, обхватила сцепленными руками согнутые колени, задумалась.

Время перешагнуло за полночь. Мы сидим молча у тлеющего огонька. Хорошо, что покончено с людоедом, остаётся найти Елизара и — прощай печальное нагорье!

Лангара, оторвавшись от дум, подсовывает к огню чайник, поворачивается ко мне.
— Ты говорил, что на Утуке встречал Хутаму с двумя одинаковыми ребятишками?
— С близнецами.
— Во-во. Она в Альгому шла, на стойбище к матери, так?
— Ну и что?
— Её мать тоже амакан кушал, тут, на Ямбуе.
— Людоед? — удивился я.
— Он, он. Чай пью, потом расскажу.
— Почему же ты мне не сказала об этом при нашей первой встрече?
— Сама не знала. — И Лангара, отодвинувшись от огня, склонилась над блюдцем.

Пила не торопясь, долго…

Воспоминания уносят меня в тот трудный год, когда мы делали первую попытку проникнуть в глубь Станового, в самую таинственную часть гор, изорванную пропастями, увенчанную скалами, изрытую цирками. Шли мы от Ивакского перевала на запад к Утуку вдвоём с Трофимом Королёвым. С нами тогда путешествовал пес Кучум. То был один из наиболее интересных и трудных маршрутов по дикому и малодоступному в этой части Становому.

Память с удивительной ясностью воскресила передо мною страницы тех печальных дней, когда мы оказались неспособными преодолеть препятствия и были спасены Хутамой — пастушкой из Ироканского стойбища.

На третий день путешествия у Трофима разлезлись сапоги. Вернуться на Ивакский перевал было поздно, там никого не оставалось. Два дня ещё он шёл босиком. Израненные ноги Трофима распухли, и я вынужден был оставить его одного в глубине неласковых гор, надеясь вернуться за ним, как только встречу подразделение нашей экспедиции.

Километров через пять идущий впереди Кучум вдруг заволновался и потянул меня влево, на верх отрога. Вначале я пытался сопротивляться, но кобель проявил упорство, и, оказавшись наверху, я услышал детский плач. Трудно было поверить, что тут, в глуши не обетованной земли, живут люди. Да и не было признаков их пребывания.

Мы не шли, а бежали с Кучумом. На поляне, у затухшего костра, стояли четыре оленя, отбиваясь ногами от мошки. А рядом, под старой лиственницей, лежал эвенкийский скарб: потки с продуктами и вещами, свёрнутые в трубку берестяные полотнища от чума, сёдла. Из груды вещей доносился неистовый крик ребенка.

Я бросился к малышу, откинул брезент, извлёк крикуна. Но их оказалось двое. Достал и того. Симпатичные близнецы — мальчуганы! Оба плосколицые, узкоглазые. Орут изо всех сил, брыкаются, а я не знаю, что делать.

Кажется, не бывает более нелепого положения, чем то, в какое попал я. Брожу с ними по поляне, баюкаю, и они умолкают, даже улыбаются. Но стоило мне остановиться, как малыши начинали дружно орать.

Наконец-то в дальнем углу поляны появилась женщина верхом на учаге, с вьючным оленем в поводу.

Хутама, так звали ту женщину, оказалась пастушкой из колхоза «Ударник», чьё стадо кочевало по южным отрогам Станового. Она пробиралась в Альгому, через труднопроходимые горы, без примет, по рассказам стариков, чтобы показать матери своих малышей.

Узнав от меня, что я оставил товарища в горах, Хутама, напившись чаю, пригнала оленей, оседлала их и, расспросив, где я оставил товарища, отправилась за ним.

Караван вернулся по темну. Хутама привезла Трофима на своем учаге.

За ночь она сшила Трофиму олочи, а мне дала «насовсем» свои штаны. И мы с её маленьким караваном спустились по реке Утук до слияния с Иваком и там встретили своих.

О Хутаме мы больше ничего не слышали.

Это я вспоминал, пока Лангара пила чай. Но вот она убрала посуду, закурила, передала трубку Карарбаху и стала рассказывать. Она говорила долго, однотонно, будто во всей этой истории, что случилась с Хутамой и её матерью, ничего трагического не было.

В тот день, когда мы распрощались с пастухами по пути к Ямбую, они встретили двух альгоминских эвенков, пробиравшихся в горы к своему стаду. Все ночевали у добычи Карарбаха. Встреча с людьми здесь редкость. И уж так положено в тайге с древних времён — при встрече обмениваться новостями. Для такого случая у каждого эвенка непременно найдётся что рассказать. Как ни однообразна здесь жизнь, в ней не бывает дней, похожих один на другой. Какая-нибудь новость для соседа или гостя найдётся. Вот почему кочевники всегда рады гостю, особенно дальнему.

За кружкой чая, у жаркого костра, Лангара рассказала альгоминцам о нашей встрече, о гибели на Ямбуе двух участников экспедиции. Это была большая новость для гостей. Но те неожиданно для всех ответили тоже потрясающим известием.

Как оказалось, Хутама после нашей встречи на Становом добралась до родного стойбища Альгомы, но матери не нашла — она переселилась к Ямбую. Туда и направилась Хутама. Чум старушки стоял ниже нашего теперешнего табора, на устье ручейка, вытекающего из ближайшего болота.

Можно представить, сколько было радости у этих женщин при встрече! Но она оказалась короткой.

На третий день утром Хутама спустилась к ручью с чайником за водою. Близнецы ещё спали в чуме. Мать у костра чистила рыбу для завтрака. День был тёплый, осенний. В воздухе висел комариный гул. Ничто не предвещало опасности.

Возвращаясь от ручья, Хутама увидела внезапно появившегося сзади матери медведя. Она не успела крикнуть, как зверь ударом лапы сбил старушку на землю и навалился на неё. Хутама бросилась к чуму, схватила бердану. Но сгоряча только ранила зверя, и он исчез с глаз….

Большое горе постигло эту мужественную женщину. Надо же было пройти тяжёлый путь через Становой, да ещё с близнецами, чтобы стать свидетелем гибели матери.

На другой день Хутама с племянником сделали корыто из плах, уложили в него старушку и незакрытым установили на высоких пнях. По обычаям эвенков, нельзя нарушать тишину, окружающую покойника, нельзя ему напоминать о земных делах: рубить дрова, разжигать костёр, варить пищу, и Хутама с парнишкой свернули табор, ушли с оленями на озеро. Там они наткнулись на множество медвежьих следов.

Тогда и созрела у Хутамы мысль — сделать медвежью ловушку в ельнике, ту самую ловушку, в которую попал я, отомстить зверю за смерть матери. Когда ловушка была готова, случилась новая беда — парень рассёк топором ногу.

Хутама из суеверия решила, что возле Ямбуя худое место. Она не стала настораживать ловушку, собрала оленей и вместе с племянником ушла через Становой на южные склоны гор, к своей семье.

По дороге племянник умер от раны...

Где-то далеко-далеко отсюда, за малодоступными хребтами, в верховье Зеи, Хутама разыскала свое стадо, и у родного очага наконец-то замкнулся круг её ужасных приключений, длившихся более года...

Закончив рассказ, Лангара продолжала сидеть, высоко подняв согнутые колени, прикрытые ситцевой юбкой. Старческими печальными глазами смотрела она, как в огне дотлевали лиственничные головешки.

Род эвенков с древнейших времен славился мужественными женщинами, бесстрашными, умевшими преодолевать нечеловеческие трудности. Нищие кочевники в прошлом, они не знали тёплых стен дома. Их руки никогда не вскапывали землю, вечно в пути, в поисках пищи они жили случайной добычей, в постоянной борьбе с пургою и стужей. В их крови было презрение к рабству, поэтому никому и никогда не удавалось поработить эвен­ков. Они предпочитали оставаться дикарями в глухой, почти не­доступной тайге, но свободными.

Все разбрелись по палаткам. Луна, огромная, круглая, уходила за лохматый лесной горизонт, и на скалистой вершине Ямбуя потухал её холодный фосфорический свет. Влажные туманы лежали на болотах. Карарбах и Лангара продолжали пить чай, сидя перед тлеющим камельком.

Я бесшумно пробираюсь в палатку, чтобы не разбудить Павла. На ощупь нахожу журнал радиограмм, возвращаюсь к костру и пишу;
«Срочно Плоткину. Отставить переброску парашютистов. Выяснилось, что в районе Ямбуя много лет свирепствовал медведь — людоед. Он растерзал наших геодезистов и трёх эвенков. Вчера этот медведь был убит. Таким образом, причины гибели людей устранены. Сегодня Цыбин приступит наблюдениям пункта Ямбуй. Я задержусь, пока не найдём Быкова».

Подкладываю в огонь остатки дров. Лангара и Карарбах, прикрывшись одеяльцем, спокойно спят, как спят люди, исполнившие свой трудный долг.

Ну как не проникнуться уважением к этим старым пастухам — кочевникам! Что заставило их два дня «маять ноги оленям» и самим мучиться? Эти люди чужую опасность считают своею, и не ради награды они вернулись к нам, а ради долга, человеческого долга. К сожалению, мы не всегда умеем ценить подобные поступки...

Где-то за сумрачными грядами гор в бездонье пробуждается утро. Ещё не стукнул дятел. Ещё рассвет не распахнул свои сонные ресницы. В предрассветной мгле земля кажется плоской, уставшей. На южном горизонте лежат без движения плотные облака. Изредка доносится гул камнепада. От этого тяжёлого звука жутко на душе.

Я забираюсь под полог, зажигаю свечу. Раскрываю дневник и перечитываю всё, что было написано в нём вчера, — Лангара опровергла все наши догадки и предположения.

Мы знаем, хотя и редкие случаи, описанные натуралистами, когда крупные хищники, тигры, львы, леопарды, занимались людоедством. Чаще это старые звери, уже неспособные поймать быстроногую антилопу, серну или схватиться с диким кабаном. Бывает, что эти признанные цари прерий и джунглей, никому не уступающие в силе и храбрости, одряхлев, питаются даже падалью. И если им удается напасть и убить человека, они становятся людоедами.

Но я не слышал, чтобы медведь был людоедом.

Желна громким криком растревожила запоздавший рассвет. Ей ответила гагара на болоте. Какая-то птичка, заикаясь, вспоминала забытый мотив. И, как сигнал к пробуждению, загремел посудой повар.

До слуха долетел его разговор с Рыжим Степаном, выбравшимся по своим надобностям из палатки.
 — Знаешь, Степан, — говорил он басом, полушёпотом, растягивая слова, — людей — то поуменьшилось, оставят нас с тобой на Ямбуе подавать световые сигналы, больше ведь некому.
— Вот и хорошо, светить — не лес валить! На этакой работёнке скоро не поседеешь!
— Ты не прикидывайся дурачком. Может, того,— повар ловко щелкнул языком,— как орешек хрустнешь — и поминай Степана, раба божьего!
— Чего мелешь! Людоеда убили.
— Вот чудак! Ты думаешь, что медведь людей поел? Зря на него валят. Медведь — трус. Тут, может, в болотах какие-то допо­топные чудовища живут. В такой глуши не только им, а и чертям есть где укрыться.

— Ну и что же... С меня что взять, выбегался за лето, по­том же табаком пропитался, никакой зверюга близко не подойдёт. А вот уж над тобою потешится, повар завсегда маслами пахнет, самый раз, пикнуть не даст. К тому же ты, Федя, от обжорства низкопятый и масти неопределенной, паршивая девка и та за вер­сту обойдёт тебя. Разве на корм медведям и годишься!
— Подумаешь, рыжий красавчик!
— Рыжие — за первый сорт у девчат. Вот посмотри.— И он долго роется в потке возле моего полога.— В жилухе меня, брат, Галочка ждёт. Взгляни, глаза, как угольки, носик, ротик — всё как полагается.
— Да ведь эту же фотографию ты у Елизара стащил, совиные твои глаза!
— Тс-с! Чего орёшь! — шипит посрамлённый Рыжий и скры­вается в палатке.

Рыжий Степан третий год работает в экспедиции. Пришёл он к нам хилым пареньком, замкнутым, молчаливым, будто обиженным судьбою. Товарищи неохотно взяли его в поле. Но, попав в тайгу, в горы, столкнувшись с опасностями, познав настоящую дружбу, он приободрился, повеселел.

Совершенно неожиданно для всех раскрылся в нём талант музыканта. Будто родился он, чтобы воспеть это скупое и суровое нагорье. В походе отряд присядет отдохнуть, Степан достанет губную гармошку, припадёт к ней влажными губами, зажмурит глаза и заиграет — так заиграет, что забудешь про путь, про невзгоды, про всё на свете. А кончит играть — и усталости как не бывало!

В его репертуаре нет знакомых мотивов, всё ново, удивитель­но просто, доступно. Это музыка настроения, музыка о могущест­ве дикой природы, которую ты видишь, ощущаешь, о птицах, о зверях, о человеческом счастье, и понятна она только здесь, где родилась. Много радости дарит она таёжным бродягам, по­павшим в эти безмолвные пустыри. Степаном все дорожат, бере­гут его, и слово «Рыжий» произносят ласково, с любовью.

Я выбрался из-под полога, да так и остался стоять, вслушиваясь в сонный лепет ещё не опавших листьев осины и всматриваясь в далёкий рассвет. Голубоватый свет, необыкновенно нежный, отделил небо от земли. Горные вершины поднялись из мрака ночи и точно замерли, поражённые величественной картиной пробуждения.

Узнать бы, что день готовит нам: раскрепощение от тяжких дум или неотвратимую тревогу, награду за мучения или приговор? На душе неспокойно.

Ночь торопилась в чащобы, падала на дно глубоченных провалов, покорно уходила в болота, под туман. Алмазной каплей дрогнула в крошечном озерке последняя звезда и погасла за поникшей осокой. Загремели бубенцы — поднялись олени. Все повернулись к рассвету, стоя встречали утро нарождающегося дня…

Где-то рядом, в сырой ложбине, скорбно кричала одинокая чайка, отставшая от стаи. На юг устремились стаи мелких лесных птиц. Они летели низко над землей, придерживаясь перелесков.

«День… день… день…» — вестил ворон.

У костра уже пили чай Карарбах и Лангара.
— Что стоишь, иди сюлюкать, — зовёт меня Лангара.

Я присаживаюсь к костру. Просыпается лагерь, наполняясь людскими голосами.
— Какая нужда разбудила вас так рано, отдыхали бы! — говорю старухе.
— Чай — разве не отдых?.. Потом всякие-разные думы есть. Карарбах спрашивает: ты хорошо узнал, что людоеда убил? Может, не он? Старик хочет ходить сам смотреть его.
— Ошибиться не мог. Два медведя на одном месте жить не будут. Но если он хочет, я поведу его к убитому зверю, пусть посмотрит.

Старик утвердительно кивает головой.
— Спасибо тебе, Лангара, и тебе, Карарбах, что не сочли за труд предупредить нас о людоеде. Не знаю, как рассчитаюсь я с вами.

Лангара подняла голову.
— Так не говори. Не знаешь, что ли, — люди должны помогать друг другу.
— Хорошие слова сказала ты, Лангара.
— Это живёт в нашей крови от предков.

Нам остаётся только найти Елизара. Думаю, что поиски не будут трудными. Он, вероятно, тоже где-то там, в кустарнике, на северном склоне гольца. Затем проведём наблюдения на вершине Ямбуя и уйдём навсегда из этого безлюдного края. Но почему беспокойство не утихает в душе? Какая тревога затаилась во мне?

— Какой план на сегодня? — спрашивает Цыбин, подходя ко мне и доставая кисет.
— Надо начинать наблюдения и поторапливаться — вот-вот завьюжит.
— Мы не задержим. Позавтракаем — и на голец. — Цыбин прикурил от уголька, затянулся и продолжал: — Мне для наблюдений понадобится всего один человек, остальных используйте на розыски Елизара.
— Вот и хорошо. Здесь останутся Павел для связи со штабом и Лангара. Остальные пойдут со мною искать Быкова. Передайте оружие и личный пистолет тем, кто пойдёт на поиски Елизара. Вам оно на пункте не нужно. Каждому, в том числе и каюрам, выдайте двухдневный запас продуктов, спички… Через час выходим.

— Эй, хлопцы, подъём! — кричит Цыбин в сторону большой палатки.
Оттуда донеслись сонные вздохи.

У каюров свой костёр под толстой лиственницей. Кроме Ильи и Долбани, тут ещё двое незнакомых мне эвенков: один — старик, маленький, сгорбленный, с приветливыми чертами на задубленном от ветров лице. И второй — помоложе, длинный, сухой и подвижный, с продолговатым лицом и с усталыми глазами.

У каждого свой чайник. Пьют из блюдец, молча, с нескрываемым наслаждением.

Я присел на бревно рядом со стариком.
— Вы должны все пойти с нами искать Елизара. С оленями останется Лангара, — обратился я к ним.

Но мои слова никакого впечатления не произвели на них.
— Они думают, что ты не убил медведя, — поясняет Долбачи.
— Если убил, покажи шкуру, — добавляет старик.
— Зачем же мне обманывать, с этим шутить нельзя.
— Я не верю. Такого убить нельзя, он притворился, — продолжал старик, — обманул тебя, а ты хочешь обмануть нас. Голец ходи не могу.
— Зачем мне обманывать, подвергать опасности себя и других? Никто на это не пойдёт. Говорю, с людоедом покончено. Пока Цыбин будет наблюдать, надо найти Елизара, без этого мы не можем уехать отсюда.

Каюры молча продолжали пить чай… Я не стал настаивать.

Потом с ними говорил Цыбин. Не Илья ли их настраивает, иначе чего бы им упрямиться?
— Лангара, — обратился я к старухе, — каюр Илья из вашего стойбища?
— Как же, из Омахты.
— Ты знаешь его?
— Мало-мало.
— Как думаешь, плохой он человек? Лангара двинула плечами.
— Если у тебя сердце будут рвать руками, ты будешь смеяться?
— Кто-то сделал ему больно?

— Начальник... Три года назад Омахта пришёл экспедиция. Илья с женой у них ходил каюром. Всё лето хорошо ходил. Потом начальник брал у него жену. Илья думал, он совсем взял, уступил, сам остался с двумя детишками, даже не стал сердиться, думал, так надо. Доброе сердце тогда было у Ильи. Но начальник обманул. После работы увез её далеко устье Учур, сам до своей баба ушёл, а эвенку бросил. Говорили, даже денег не дал ей обратно вернуться или продукты купить. Какой плохой люди!

— А где же она теперь?
— Жена не вернулась на стойбище: может, стыдно было, что поверила лючи, бросила детей. Илья ходил на устье Учура, спрашивал у людей, но никто не знал, куда она делась. Там он всю зиму ходил по тайге, искал её след, но не нашёл. Одна, в чужой тайге, без чума, без пищи, пропала. Илья потом вернулся одичалым. На стойбище не живёт. Он что-нибудь пакостил тебе? — неожиданно спросила она.
— Нет, Лангара, это я так спросил, к слову.

Так вот оно в чем дело! Надо же было какому-то подлецу вмешаться в жизнь этих двух людей, до наивности доверчивых, сделать доброе сердце Ильи злым и мстительным! Мне становится вдруг стыдно за себя и Павла, за нашу подозрительность и, может быть, несправедливое отношение к Илье. Мне хочется немедленно поговорить с ним, объяснить эвенку, что он не должен срывать обиду на людях, совсем не причастных к его несчастью, и вернуться жить на стойбище.

Не знаю, с чего начать разговор с Ильей, но поговорить надо. Он настораживается и чуточку отодвигается от меня.

— Илья! — начинаю я решительно. — Мы с Павлом действительно заподозрили тебя в убийстве Елизара, в этом виновато твоё поведение… Извини нас. Ты не отворачивайся, а слушай. Сейчас Лангара рассказала мне про твоё горе. Ну разве можно за одного подлеца мстить всем! И среди эвенков есть, наверное, плохие люди, так неужели в этом виноваты и другие? Не надо обижаться на всех, — и я дружески кладу свою руку ему на плечо. — Тебе, Илья, надо вернуться к детям, жениться и жить по-человечески, как живут все.

Каюр осторожно отстраняет мою руку, долго сидит задумчивый и безразличный, будто он уже много раз слышал это, и мои слова не утешают его. Ведь он не протестовал, что жену увезли от него. Её воля была. Но бросить в чужой тайге женщину — всё равно что убить её, и даже хуже! Вот этого он не может простить и делает вид, что не слышит меня.

Всем как будто неловко за меня и за Илью…

Знаю, не скоро у него заживут старые раны. И не так просто забыть ему обиду. Только время да доброе, сочувственное отношение людей помогут ему.

Наскоро завтракаем — и в путь. Уже накинут за плечи груз.

В последний момент стали собираться и каюры. Но Илья с нами не пошёл. Он так и остался сидеть у затухающего костра, одинокий, отчужденный, со своими тяжёлыми мыслями.

Нас десять человек.

Я наблюдал за сборами Карарбаха. Он внимательно перебрал самозарядные патроны для своей старенькой берданы, взял с собою только те, которые считал надёжными, проверил предохранитель затвора, любовно оглядел всё ружьё. Видимо, оно его никогда не подводило.

Затем старик кинул за плечи котомку, перехватил ремешком лямки на груди. Во всех его движениях была точность и уверенность. Но мне показалось, что он был взволнован и уносил с собою какую-то тревогу.

Наверх


 

Ходили с нами в поход или на прогулку?

Поделитесь мнением о нашей работе с остальным миром.
Просто нажмите на кнопку и заполните форму